Пазл

На улице стоял лютый январский мороз, но Лукас выскочил из дома в чём был: в тонкой домашней футболке и нелепых спальных тапочках, которые теперь шлепали по обледенелому асфальту. Ледяной воздух врывался в грудь острыми лезвиями, выжигая лёгкие, а по лицу, несмотря на стужу, катился лихорадочный пот. Вчерашняя доза, смешанная с адреналином, гнала его вперёд, превращая истощенное тело в безумный вечный двигатель, хотя желудок уже вторые сутки сжимался от голодной спазмы. Увидев заветную надпись «Полиция», он рванулся к дверям — заперто. На мгновение паралич ужаса сковал его, но в следующую секунду Лукас сорвался. Он начал неистово колотить в дверь и крича что-то бессвязное. Когда замок наконец лязгнул и дверь приоткрылась, Лукас ворвался внутрь, едва не сбив с ног дежурного. Он вцепился в плечи мужчины, сминая форму пальцами. Его глаза — два огромных, пустых колодца с чёрными провалами зрачков — были залиты мутной пеленой безумия. Его колотило в такой страшной лихорадке, что казалось, кости вот-вот начнут ломаться внутри плоти. — Он… он… — хрипел Лукас, но язык не слушался, превращая признание в липкую кашу из звуков. Дежурный, видя перед собой дергающееся, пахнущее кислым потом и химией существо, сработал профессионально и сухо. Не дожидаясь, пока паническая атака перерастет в приступ агрессии, он рывком развернул парня и защелкнул браслеты. Металлический холод наручников стал последней каплей. Лукас взвыл, и из его глаз брызнули слёзы, мгновенно прочертив дорожки на пунцовых, разгорячённых щеках. — Кто это у нас? — спросила уборщица, лениво возя шваброй по линолеуму. — Очередная жертва аптеки, — равнодушно отозвался мужчина, потирая плечо. — Нарик поймал «белочку». Посмотри на него, такой жалкий. Лукаса усадили на стул. Он сжался, превратившись в маленький, дрожащий комок, похожий на выброшенного на мороз щенка. Его взгляд метался по углам, выхватывая тени, в каждой из которых ему мерещился тот, кто несколько часов назад чуть не лишил его жизни. Он не просто боялся — он ждал, когда смерть найдёт его здесь. — Скоро Майкл придёт. Пусть сам разбирается, или кто там будет. Я отработаю ещё час и еду домой, — бросил дежурный, направляясь к кофемашине. Уборщица на мгновение замерла, глядя на то, как Лукас стучит зубами. — Эх, совсем молодой же ещё, — прошептала она, вздохнув, и мокрая тряпка снова заскользила по полу. Каждая минута превращалась в пытку, наполненную тиканьем настенных часов, которые, казалось, вбивали гвозди в и без того расколотое сознание. Каждый этот тик отдавался в его голове сухим хрустом ломающихся костей. Ему казалось, что тиканье — это не механизм, а биение огромного, мёртвого сердца, спрятанного где-то в стенах этого здания. Эта тишина была агрессивной. Она не успокаивала, она свежевала заживо, снимая слой за слоем остатки самообладания. Каждая минута ожидания была не просто временем — это была физическая пытка, медленное растягивание на дыбе безмолвия. Он ждал Майкла как спасителя, и в то же время боялся его прихода больше, чем самой смерти, потому что в глубине своего расколотого разума понимал: он принесёт ещё больше страданий. — Когда… Когда он придёт? — наконец-то нарушил гробовую тишину, даже не поднимая головы. — Я откуда знаю? По идеи через час, а там Бог его знает, это же величество Майкл Кристофер, — раздражённо отозвался сотрудник, не желая отвечать на такие тупые вопросы. — Зря ты сюда пришёл. Придумать тебе отговорку не сможем, так что сядешь ты далеко и надолго. — Он пытался убить меня… — Кто?! Твой диллер, которому ты задолжал пару баксов? — Мой отец… — Ха, не смеши меня. — Ну-ну, не будь с ним так строг. Он же совсем ещё ребёнок. Как ты, сынок? Что случилось? — Раз уж взрослый употреблять, значит уже дорос сидеть в тюрьме, — в последний раз огрызнулся мужчина и принялся за документы. Женщина покачала головой и сел рядом с Лукасом, аккуратно положив ладонь ему на плечо. Парень посмотрел на неё заплаканными глазами и тихо всхлипнул, понимая, что зря он сюда пришёл. Что здесь ему будет хуже. Но это тёплый взгляд немного успокоил, и он уже не хотел себе вырвать волосы от страданий. — Он пытался меня убить… Он пытался меня задушить… Я не… Я правда его видел… Лукас запрокинул голову, и свет безжалостных люминесцентных ламп выхватил из полумрака то, что заставило уборщицу вскрикнуть. На его шее, тонкой и бледной, как стебель увядающего цветка, красовалось жуткая багровая кольцевая борозда, глубоко въевшаяся в плоть. Кожа по краям вздулась синюшными валиками, а внутри самой борозды виднелся странный, сетчатый рисунок — тонкий рельеф, оставленный не грубой веревкой, а чем-то вроде металлической струны или текстурированной удавки. В некоторых местах кровоподтеки из темно-красных переходили в иссиня-чёрные, а по краям расходились тончайшие, как паутина, капиллярные сеточки, лопнувшие от запредельного давления. А на кадыке кожа была содрана до живого, розового мяса, словно Лукас отчаянно пытался просунуть пальцы под удавку, чтобы глотнуть хоть каплю воздуха, но лишь сдирала собственную плоть. Через порог участка переступила высокая фигура. Майкл выглядел как ходячий мертвец: лицо серое, под глазами — тяжёлые тени от многодневной бессонницы. Усталость пропитала его насквозь, и меньше всего на свете он ожидал увидеть здесь, на казенном стуле, это дрожащее недоразумение. Их взгляды встретились — один пустой и ледяной, другой — пылающий безумием и мольбой. Лукас сжался, словно надеялся врасти в пластик сиденья, его затрясло с новой силой. А затем плотину прорвало. Он снова сорвался на крик, выплевывая несвязные ошметки фраз о том, как его собственный отец пытался задушить его этой ночью. Майкл обменялся парой резких слов с дежурным, даже не пытаясь скрыть раздражения, а после медленно подошёл к Лукасу, возвышаясь над ним, как монолит. — Заткни свою пасть. Мне плевать, кто пытался тебя прирезать в твоей сраной башке. У меня нет времени на твои галлюцинации. И наклонился чуть ближе. — Слушай меня внимательно: либо ты сейчас выметаешься отсюда и исчезаешь с моих глаз, пока я не вспомнил все твои «заслуги», либо я закрою тебя в камеру за всё сразу. И поверь, там твои кошмары станут реальностью. — Запри меня здесь, только не выгоняй! Майкл смотрел на это копошащееся у его ног ничтожество. И тогда на лице начала расцветать довольная ухмылка. Это было то самое чувство триумфа — видеть страдания того, кого ненавидел всей душой. Он присел на корточки перед ним и выдержал паузу, смакуя каждый всхлип. — Ну надо же… Защитить тебя? — произнёс это почти нежно, но в голосе звенела сталь. — Хорошо, Лукас. Ладно. Я смилуюсь. Я не вышвырну тебя на мороз прямо сейчас. Он протянул руку и почти ласково, как хозяин похлопывает шелудивого пса, похлопал парня по мокрой щеке. И схватив за шкирку потащил в допросную. Парень влетел внутрь, едва не ударившись лицом о край массивного стола, и рухнул на стул. Железная дверь захлопнулась с тяжёлым лязгом. Майкл устроился напротив, погрузившись в полумрак комнаты. Он решил не включать общий свет, оставив лишь мягкий свет настольной лампы, который вырывал из тьмы только очертания их лиц. Несколько минут в комнате царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, скулящим дыханием Лукаса. Но Майкл просто смотрел. — Видел бы твой отец, в какое ничтожество ты превратился… Лукас дёрнулся, словно его ударили током. Он подался вперёд, и его глаза, блестящие от слез, расширились. — Он пытался меня убить! Майкл даже не моргнул. — Он мёртв. — Нет! Он жив, он всё это время был жив! Он пытался меня убить… Он пытался меня задушить… Он… Майкл резко, со всей силы обрушил ладонь на металлическую поверхность стола. Лукас подпрыгнул на стуле и мгновенно замолк, втянув голову в плечи. — Он. Мёртв. А то, что ты видел, — это просто твои прогнившие насквозь мозги вытекают наружу через уши. А знаешь, что самое забавное в твоём нынешнем состоянии? То, что это тело… Это костлявое, пропитанное химией тело… Касалось моего невинного мальчика, которого я растил для себя! Майкл схватил его за воротник, приподнимая и вжимая в спинку стула. — Ты трахал его, — прорычал Майкл прямо в лицо. — Ты, ничтожество, посмел лишить его девственности. Это должен был сделать я! Мне нужно было тебя грохнуть ещё когда впервые увидел. Я же знал, что так будет, — он прильнул к уху. — Я сдеру с тебя кожу живьём и затолкаю тебе в задницу. Не успел Майкл сжать его шею, как послышались стуки в дверь. Он схватил Лукаса за воротник и прошипел прямо в лицо: «Если ты пикнешь хоть слово о том, что здесь было — тогда ты узнаешь, что такое настоящий страх. Ты меня понял? Отвечай!» — Отвали от меня, — скверно прошипел Лукас, нацелив на него злые глаза. Майкл сжал кулаки, но нашёл в себе силы не прикончить его прямо здесь. Он схватил своё пальто, поправил очки и, бросив последний уничтожающий взгляд на дрожащего парня, рывком открыл дверь. На пороге, скрестив руки, стоял «любимчик» — Не похоже, чтобы ты проводил допрос, — отозвался Рудольф и зашагал внутрь, и от вида Лукаса его сердце невольно сжалось, а на лбу выступили вены. — Ах ты ублюдок… Хотя бы чаю ему принёс. Он весь дрожит! Эй, я с тобой разговариваю, безжалостный кусок дерьма. — Занимайся им, — сухо отозвался Майкл и зашагал по коридору к своему кабинету. Рудольф, прошипев ещё парочку ругательства, закрыл дверь и поставил на стол свой кофе. — Что он с тобой сделал? Я клянусь, что однажды посажу этого ублюдка, — прошептал себе под нос, аккуратно поднимая парня за подбородок и осматривая его ужасное состояние. — Чёрт, да на тебе живого места нет. — Он пытался меня убить… Он пытался меня задушить… — кряхтел Лукас, глядя прямо ему в глаза, наполненными слезами. — …Майкл? Лукас только покачал головой и проглотив мерзкий ком в горле начал кашлять. Рудольф пододвинул стакан с горячим кофе ближе, но тот, несмотря на ужасную боль в глотке не прикоснулся. — Он не верит мне, никто не верит. Но я видел отца. Клянусь, он был в доме! Он набросился на меня… Это был он. Это был он! Он! Я видел его… Это был мой отец… Мой собственный отец! Мой… Отец… Рудольф сел напротив, тяжело опершись локтями о стол. В отличие от Майкла, он не пытался задавить Лукаса авторитетом. Он смотрел на него с какой-то болезненной жалостью, которую обычно приберегают для смертельно раненных животных. — Ты мне тоже не веришь? — слезливо спросил, сжимая губы в тонкую нить. — Ты мне тоже не веришь… Хах… Ну конечно… Мой отец такой же хороший. Полицейский, мать вашу… — Рассказывай всё. С самого начала. Каждая деталь. И не смей мне врать. Иначе отправишься в дурку, понял меня? Как он зашёл в дом? — Он не входил… Он просто был там. — Это невозможно. Лукас начал раскачиваться из стороны в сторону. — Я нашёл в подвале… Я нашёл коробку, — проглотив мерзкую слюну, тяжело выдохнул. — Там были фотографии: меня и Эрнесто. От последнего слова у Рудольфа похолодело на душе. — Я и не знал, что мы в детстве дружили. Я этого совершенно не помню. На этих фотографиях был мой отец и ещё кто-то. Я его не знаю. Какой-то мужик. А потом… Потом я нашёл… — его глаза почернели, и он уставился в одну точку. — В тряпке был… Был… Кусок кожи. Да! Я торчал всё это время, ибо я думал, что сойду с ума. Но я не вру! Это… Это где-то должно быть в моём доме. Я не помню… Я употреблял всё, что у меня было в доме. Всё, что я нашёл. А ночью он схватил меня. — Как тебе тогда удалось сбежать? — Я, кажется, ударил его бутылкой. — Ты пил на кровати? — Тебя это удивляет? Рудольф выдохнул, указав на шею. — Откуда у тебя эти следы? — Я же сказал! Чёрт, никто мне не верит. Я бы стал шутить? Я похож на клоуна? Я ненавидит меня. Он пришёл меня убить. Что не понятно?! — Тише, я тебе верю. — Нет! Ты мне не веришь! Голос сорвался на захлебывающийся скулёж, и он начал колотить скованными кулаками по металлической поверхности стола. Сталь наручников сдирала кожу на запястьях, оставляя кровавые борозды, но он не чувствовал этой боли — внутренняя боль была в миллионы раз сильнее. — Лукас!.. — вскочил и прижал его к столу. — Если этот ублюдок и правда был в твоём доме — я это узнаю. Только со мной сотрудничай, а не с Майклом, договорились? — Пошли вы оба… Рудольф хмыкнул и отпустил его, уходя из допросной.