4 Глава
21 июля 2023 г., 22:18
Примечания:
Меня давно не было, простите.
Надеюсь ещё есть те, кто ждёт продолжения этой истории.
Приятного Вам прочтения.
Если найдете ошибки вы знаете, что делать.
Люблю...
За спиной с грохотом захлопывается тяжелая массивная дверь.
Чонгук первым быстро спускается по ступенькам и останавливается, съежившись от холода. А застегнутая до шеи куртка все равно не греет, сразу пропускает морозный ночной холод. Ветер, словно недовольный чем-то, свирепеет с каждой секундой, путаясь в отросших волосах омеги. Тэхён трет локти и, выдыхая полупрозрачный пар, садится на одинокую качель чуть поодаль от дома под одиноким фонарным столбом. Чонгук за ним следует неспешно, неосознанно оттягивая момент разговора, который должен был рано или поздно состояться. Останавливается в паре шагов от него, опираясь плечом на ствол небольшого дерева. Смотрит неотрывно с неприкрытым любопытством, каждый миллиметр изучает и, кажется, что перед ним совершенно другой человек. Кто-то очень сильно похожий на Тэхёна. С такими же аккуратно уложенными волосам, родинкой на кончике носа, но взгляд не его. Чонгук руки в кулаки сжимает, борясь с навязчивым желанием обнять альфу и снова почувствовать тепло его рук на щеках. Но вовремя одергивает себя. Он права не имеет желать того, кто кинул его на целых шесть лет. Прошло слишком много времени, чтоб Тэхёна снова называть «мой альфа». Теперь они чужие люди, которые когда-то были всем друг для друга.
Тэхён не отводит взгляда от силуэтов в окне дома, от качающихся на ветру проводов и уличного кота, охотящегося за кем-то. Смотрит куда угодно, но не на Чонгука, потому что чувствует его прожигающий взгляд на себе, он давит, проедает злобой и обидой, что копилась долгие годы. Вот они вместе, одни зимней ночью, где их никто не побеспокоит и не отвлечет, а начать разговор не может, будто все слова разом покинули его голову. Запрокидывает голову, вскользь рассматривая Чонгука. Он изменился, вырос в омегу, за которого не грех и побороться. Стал выше, а от детской пухлости не осталось даже намека. Глаза карие только такими же остались, но в них так много тоски и болезни по человеку, который оказался его не достоин.
Рядом с Чонгуком дышать тяжело. Эта давящая боль чувствуется слишком отчетливо даже для него, редко понимающего эмоции других. Она осязаема. Протяни руку и почувствуешь тяжесть.
— Когда тебя выпустили? — как-то равнодушно спрашивает Чонгук, губу закусив, будто это не он ночами по нему плакал.
Все так же взгляда не отводит, желая заглянуть в самые потаенные уголки чувств Тэхёна, в надежде, что его любовь не исчезла.
Тэхён еле заметно ухмыляется, ожидая вопроса, и поворачивает голову. Он очарован омегой, как в первую, вторую, десятую и миллиардную встречу. Откашливается в кулак, упираясь локтями в колени.
— Около недели назад, — твердо отвечает он.
— И тебе не хотелось… — Чонгук сам себя прерывает, понимая, что собирается устроить очередной допрос, которых в жизни Тэхёна было неприлично много. — Уже виделся с Хосоком? Вы вместе приехали?
— Он приходил ко мне.
В сердце что-то больно кольнуло. С чего Чонгук вообще взял, что Тэхён первым же делом побежит к нему? Оказывается, они уже неделю ходят по одним и тем же улицам. Тэхён это знал, а он нет. Как дурак сидел и ждал хоть какого-нибудь знака, намека, весточки.
— А ты как? В детском доме работаешь?
— Ты об этом хочешь поговорить? О том, где я работаю?
Омега сжимает зубы до тянущей боли и хрустит снегом под ботинками.
— Расскажи, что произошло в тот день. Я пытался узнать у полиции и следователей, но гражданским они не имеют права раскрывать суть дела. Только статью сказали, — говорит неуверенно, будто боится стать причиной ненужных плохих воспоминаний.
Тэхён поднимает голову, как-то грустно рассматривая Чонгука, который неаккуратно перебирает пальцами застежку куртки.
— Зачем тебе это знать? — альфа сам не понимает, как его тон меняется. — Сказали статью, этого должно быть достаточно.
Надеяться, что тот день останется лишь воспоминанием, — слишком глупо с его стороны, он теперь, как клеймо на всю будущую жизнь, которое не хочется трогать, но как назло — почему-то это волнует самого важного человека в его жизни. Желание притвориться, что этого промежутка не было, слишком велико. Злиться, когда лицом тычут в грязь, которую он не заслужил хлебать.
— Я хочу услышать это от тебя. Ты же не мог, Тэхён… — Чонгук шмыгает носом, наблюдая, как искажается его лицо в ярости. — Или мог. Я не знаю, поэтому и требую объяснений.
— Лучше не слышать, Чонгук, — это прозвучало слишком грубо, так, что замерли оба, осознавая сказанное. — Было и было, я не перед кем объясняться не буду.
Чонгук выпрямляется и, насупившись, подходит почти вплотную к Тэхёну, отбрасывая на него густую тень.
— Зачем ты так поступаешь?! — спрашивает омега, его голос звучит громко в ночной тишине. — Тебе так сложно объяснить мне, что произошло в тот чертов день?! — Чонгук упускает момент, когда начинает повышать голос, а глаза наполняются жгучими слезами.
— Да, мне сложно! Мне надоело оправдываться перед всеми, ясно?! Я не делал ничего из того, из чего сшили мое дело. Знаешь, как называют таких, как я? — Тэхён подрывается с качелей и уже он смотрит сверху вниз, делая шаг к Чонгуку.
А потом еще один. Их разделяют жалкие сантиметры, а кажется, что между ними такая огромная пропасть, что и за сотню лет не преодолеть.
Тэхён каждой клеточкой своего тела чувствует, как страх вперемешку с обидой окутывает Чонгука, как тот голову в плечи вжимает и неуверенный полушаг назад делает. Прекрасно видит все, но успокоить себя не может. Чонгук молчит, поджимает губы, стараясь сдержать вырывающийся всхлип, и в глаза своей любви смотрит.
— Жертва обстоятельств, — заканчивает Тэхён. — Оказался не в том месте и не в то время. Вот моя статья! — срывается на крик, окончательно пробивая омегу на слезы.
Чонгук сползает на землю, тихие всхлипы переходят в рыдание.
— Ну хватит. Успокойся, Чонгук, — а омега ещё громче шмыгает носом и глотает горячие слезы.
Он не помнит, когда Тэхён называл его по имени. Малыш, детка, Гуки, маленький. А сейчас сухое и неродное «Чонгук».
Разлюбил. Он остыл.
— Почему… Почему ты ни разу не вышел ко мне? — глаза в глаза.
Оба молчат. Тэхён задумывается. А разве он мог? Что он тогда сказать должен был, а что сейчас? Его сломали. Уничтожили. Он не знал, выживет там или нет. Кем станет, не знал.
— А ты не догадываешься? Да брось, Чонгук. Ты же умный. Пораскинь мозгами, — прищурившись, цедит Тэхён.
Ужасно больно. Сам не замечает, как ранит словами глубже ножа. Как осколки разбитого сердца ногами топчет, в порошок стирает.
— Ты… Ты не он… — Чонгук отползает прочь от альфы, а затем встает на ноги, продолжая отдаляться.
— Блять, Чонгук! — Тэхён волосы на голове рвёт, шаг к омеге делает, а тот два назад и не верит.
Головой мотает, слезы с щек ладонями стирает. Это не его Тэхён. Не его.
— Не подходи ко мне! Ты не Тэхён. Ты не мой альфа… — шепчет.
А потом будто весь мир замирает.
Тэхён смотрит, не моргает. Видит, как за секунду что-то в голове у Чонгука щелкнуло. Что-то перемкнуло. Он стирает слезы грязными руками. Его не волнует, как он выглядит. Но сейчас отчетливо понимает, что он все испортил. Окончательно. Разорвал крепкую нить, что не отпускала их.
— Хватит. Не плачь, пожалуйста, — Тэхён руки тянет, обнять хочет.
— Не трогай. Мой Тэхён не поступил бы так со мной.
Тэхён зубы стиснул. Хочет унять пожар, что в груди только разрастается.
— Где он? Что ты с ним сделал?! Верни мне его! Верни моего Тэхена! Моего.
Тэхён пугается и вздрагивает, будто от огня. Он видит увядающего в истерике Чонгука. Не думал, что разговор дойдет до такого. Сорвался. Позволил взять эмоциям верх.
Чтобы оба смогли начать новую жизнь, нужно отпустить старую, а он наломал слишком много дров, чтобы уложить их в одну стопку. Да и что он сможет Чонгуку дать? Ничего, кроме своего сердца. Кроме своей никому ненужной любви и кучи проблем.
Его клеймо насильника будет сопровождать его всю жизнь. От этого пятна не избавиться. Это будет преследовать его до конца своих дней.
Тэхён такой жизни для Чонгука не хочет. Счастья желает. Любви крепкой. Семьи.
— Его нет. И он никогда не вернётся, — ставит точку.
Для кого? Непонятно.
Но яро ощущает, как сам забил последний гвоздь в свой гроб. Сам закрыл себя от того светлого, что его окружало, погружая себя во что-то мрачное и страшное.
Уходит, оставляя омегу позади. Свою жизнь оставляет, в пропасть движется. На тот свет спешит. На крики Чонгука не оборачивается, но застывает, когда слышит в спину отчаянный вопль.
— Ненавижу! Всей душой тебя ненавижу, Ким Тэхён!
В носу щиплет, глаза горят. Слезы по горячим щекам стекают и впитываются в ворот куртки. Руку подносит, смеётся тихо. Не знал, что обычные слова могут до слез довести. Тэхён, который через тернии прошёл, не жаловался. А несколько слов, прозвучавших с такой ненавистью от того, в ком свой смысл видит, имеют такую разрушительную силу. Чувствует, как сердце замирает. Как кости рассыпаются.
Он подходит к дороге напротив дома, когда замечает Хосока. А сказать то ему и нечего, и он уверен, судя по гневному взгляду, что не нужно. Хосок выплевывает скомканное оскорбление и плечом отталкивает его, подбегая к омеге.
Не дойдя до машины, чувствует чью-то сильную хватку на запястье. Тэхён уже был готов отдернуть руку, но лишь поворачивается к омеге.
Видит злобой горящие глаза Ыну. Молчит. Нечего сказать.
— Как ты… Я не могу поверить, Тэхён. Что ты за цирк тут устроил! За что ты так с ним? — столько отчаянной ярости и непонимания Тэхён никогда не видел.
В ушах все еще звучат рыдания Чонгука. Вырывает руку из ладони омеги и открывает дверцу машины.
Он живым себя больше не ощущает.
Педаль газа в пол. Несется по пустым улицам города. Стрелка на спидометре стремительно движется к страшным числам. Пересекает красную линию. Сегодня уже дважды пересек.
Включает радио на всю громкость, эмоции — крик, вырывается не из горла, а из души. Предатели-слезы, скатываясь по лицу, по напряженной шее, обжигают, словно раскаленный металл, и в самое сердце впитываются, сжигая его. Хоть гореть там уже и нечему. Там давно остывший пепел.
Когда перед глазами цветные пятна бегут, тормозит у обочины. Открывает дверь, закуривает. На трассе близ леса время остановилось, лишь дым поднимается в воздух, напоминая, что ничего уже не вернуть. А на небе звезды, зимой они особенно яркие, похожие на жемчужинки. Песни сменяются одна за другой. Под ногами все больше окурков. Музыкальная пауза заканчивается, и диктор возвращается к новостям. Тэхён челюсть напрягает, стискивает зубы до боли, услышав ненавистное имя следователя. Будто судьба сама напоминает, кто виноват во всех его проблемах, преподнося решение на серебряном блюде. Месть.
Трет лицо, запрыгивая в салон, и вновь давит на газ, весь мир превращается в одно черное пятно. Злость переполняет чашу весов.
Руки сжимают руль с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Ничего вокруг не видит. Не чувствует. Ему нужно успокоиться. Найти спасение.
***
Громкая мелодия входящего звонка рассеивает покой и умиротворение, которое и так не часто посещает этот дом. Намджун подорвался с кровати сразу, как услышал входящий звонок, аккуратно привстав кровати, чтобы не побеспокоить своего парня. Чимин, что лежит на другой части, сонно трет глаза, немного приподнимаясь. Намджун прижимает телефон к груди, пытаясь прикрыть громкую мелодию и окончательно не разбудить Чимина. — Джун? Что происходит? Намджун движется поближе к своему парню, нежно гладит по мягкой щеке и шепчет, что ему нужно ответить. — Спи. Это по работе, — целует омегу в лоб и принимает вызов. Намджун молчит, пока с того конца ему рассказывают о новом деле и просят срочно приехать на место преступления. Чимин, уже привыкший к такому режиму своего парня, продолжает спать. Намджун смотрит на Чимина ещё около минуты и тихо закрывает дверь комнаты, прислоняется к ней спиной, прикрывая глаза. Знает, что утром Чимин проснётся недовольным, походит весь день обиженным, а вечером устроит скандал, который в итоге завершится страстным сексом в постели. Так происходит постоянно. Былой нежности в отношениях уже давно нет, хоть и каждый из них старается проявить ее. Намджун не злится и вовсе не обижен. Он все понимает. И злость, и недовольство, и постоянные истерики. Ему нужен отпуск. Работа с каждым днем вытягивает из него все силы. Все человеческое отсеивает в кучу ненужного мусора, оставляя в сердце холод и отчужденность. Все доброе отступает на второй план, лишая его человеческого сострадания и умения проявлять эмоции. Ровно минута, чтобы прийти в себя, дать команду мозгу и поехать на работу. Пока надевает обувь, набирает Юнги. Они работают вместе не так давно, но успели прикипеть другу к другу. А когда слышит спокойный размеренный голос омеги, тяжело вздыхает. Знает и про нарушенный режим сна, и про частые бессонницы. — Я уже еду. Почти на месте, шеф. Через сколько ты будешь? — Ты не спал? Я буду минут через тридцать. Есть какая нибудь информация? Пристегивается ремнем безопасности, выруливает со стоянки, встраиваясь в бесконечный ряд машин. — Пожар. Никакой информации о состоянии жертв. Но шеф, в этом кафе отмечал день рождение своего сына полковник Ли. Во время пожара они еще были там, возможно, они будут в списке жертв. Намджун убирает ладонью холодный пот, что струится по шее вниз. Ему это не нравится. Ни этот пожар. Ни то, что там был полковник Ли с семьёй. Интуиция подсказывает, что легко не будет. И грядет что-то страшное. Закуривает сигарету, приоткрывает окно. Ненавидит запах сигарет, но бросить не может. До тошноты ненавидит это чувство, когда едкий дым заполняет легкие. Не успокаивает уже нихрена да и не успокаивало никогда. Намджун сам себя обманывал, искал спокойствие в сигарете. А оно вон как оказалось. Спокойствие должно быть в сердце. А его давно нет. Добирается до места происшествия быстро, ведь поток машин не такой сильный. На месте бывшего кафе, в котором проводили уютные вечера люди, ничего не осталось. Обугленное здание, вокруг ужасный запах гари и сгоревшей плоти. Намджун кривится. Вся территория оцеплена полицейскими, которые не подпускают никого ближе к месту пожара. Юнги поднимает оградительную ленту, жмурит глаза от яркого света проблескового маячка. — Приступим? — Намджун ухмыляется своему молодому помощнику. Юнги работает с ним около полугода, и показывал себя только с хорошей стороны. Но иногда в процессе работы проявлялась его игривая омежья натура. Намджун проходит в бывшее здание кафе. Еще не остывшие стены не дают прочувствовать ночную прохладу. Под ногами скрипят обгоревшие половицы. В центре лежат трупы в черных мешках. Все больше пахнет обгоревшей плотью. Юнги зажимает нос рукой, забавно дышит через рот, осматривая обгоревшие стены, останавливая взгляд на треснувшем стекле оконной рамы. Подходит ближе и смотрит на маленький уцелевший участок подоконника, до которого огонь не успел добраться. В этом углу стоит шахматная фигура. Омега тянет руку к ферзю и сразу получает по руке от Намджуна. — Простите, — гундит через зажатый нос и неловко улыбается. Намджун смотрит серьезным взглядом, а потом достает из кармана джинсов помятый черный платок. Накрывает им фигуру, чтобы после, укутав ее в платок, закинуть себе в карман. Стоит у окна, беспрерывно смотря на дерево, которое растет через дорогу. Фантомное ощущение, что за ним оттуда следят, не покидает. А в мыслях вопли людей, что горят заживо. Крики детей, которые не понимают, что происходит. Смотрит на часы — четыре утра. Он не помнит, когда нормально спал вообще. Кажется, такое было в прошлой жизни. Будильник, который настроен на семь утра, никогда не звонит для Намджуна. В это время он уже бывает на работе. Чаще всего выключает сам где-то в пять утра, когда лежать с закрытыми глазами уже невозможно. Бессонница крепко его держит, стискивая в своих объятиях. — Шеф, о чем думаете? — Не нравится мне все это, Юнги. Поехали в отдел. Вместе покидают место пожара, Намджун заводит двигатель, сразу включает печку. Через секунду открывается пассажирская дверь, и омега ловко запрыгивает в кресло. Юнги по привычке тянется к бардачку, достает жвачки со вкусом арбуза и закидывает сразу два зубчика. Откидывает сиденье и ложится, смотря на своего шефа. — Знаете, о чем я подумал, когда узнал, что там полковник Ли с семьёй? Намджун выруливает на главную дорогу, кидает вопросительный взгляд на помощника. Слова излишни. Они научились понимать друг друга и без лишних слов. — О том, что где-то в этом мире есть справедливость. Намджун резко тормозит на светофоре, чуть не проезжая на красный. Трет глаза и смотрит на секунды, горящие красным. Цифры быстро сменяют друг друга, пока не загорается зеленый. Время быстротечно. Порой неуловимо. — У тебя странное понятие справедливости, Юн. — Он столько дерьма совершил, нося при этом погоны. Его называют… называли Дьяволом в погонах, шеф. — Думаешь, месть? — Не знаю. Но могу точно сказать, что горевать по нему никто не будет. Весь оставшийся путь до отдела оба молчат, погрузившись в свои мысли. Намджун признает, что в словах Юнги есть доля правды. Горевать никто не будет. Благодаря пожару горевать уже некому. Из семьи не выжил никто. В бедро впивается фигура ферзя, доставляя дискомфорт и странное чувство, что где-то рядом есть ответ. В отделе, несмотря на раннее утро, жизнь кипит. Звук щелкающей клавиатуры, маты недовольных следователей, шелест бумаги, чей-то громкий храп. Но несмотря на то, что особых изменений в поведении сотрудников нет, ощущается давление в воздухе. Напряжение присутствует в каждом движении, во вдохе и выдохе. У всех вопросы. И ни одного ответа. Топот ног отражается от глухих стен коридора, пока мужчины не заворачивают за родной угол. Намджун с Юнги сразу проходят к своему кабинету. Заходят, изнутри сразу закрываясь на ключ. Намджун набирает чей-то номер. Ставит на громкую, снимая рубашку. — Полковник Ким, я вас слушаю. — Все дела, что вел полковник Ли, через час должны быть у меня. Чтобы не пропустили ни одного, ясно? Выключает, достает из кармана ферзя и ставит на пустой стол. Складывает руки на груди и смотрит. Юнги включает ноутбук, аккуратно собирает стопки дел и переносит их на полку небольшого шкафчика, который стоит за его спиной. — Знаешь, какое место занимает ферзь на шахматной доске? Юнги отрицательно машет головой, смотря на фигуру. — Королева. Королева — уникальная шахматная фигура, благодаря способности передвигаться, как любая из фигур, она может ходить, как ладья, слон, король, пешка на любое количество полей. Рубит вражеские фигуры так же, как и ходит, — спокойно рассказывает Намджун, не сводя с него взгляда. Голос его хрипит, будто он целую неделю пролежал дома с гриппом. Глаза привычно раздраженные, а мешки под ними выделяются еще больше, чем обычно. — Единственное, чего не может королева, — ходить как конь и перепрыгивать через фигуры. — Вы думаете, его оставил тот, кто устроил пожар? Юнги садится на подоконник, устремляя взгляд на двор, который окружен огромной стеной по периметру с колючей проволокой. Внутри двора припаркованы служебные машины и стоят полицейские, которые что-то бурно обсуждают, привлекая внимание. На дворе зима, кое-где видны не успевшие растаять следы бывшего белоснежного снега. — А это мы с тобой должны узнать. Какого цвета фигура? — Юнги смотрит на шефа и хочет повертеть пальцем у виска. Но молчит. Чтобы после ответить. — Черный. — Ферзь всегда первым выбирает свой цвет. Черный. Я не уверен, но это все наталкивает на определенные мысли. Пока опытный следователь погрузился в свои мысли, Юнги неотрывно смотрел на шахматную фигуру. Одна догадка сменялась другой, пока настенные часы своим тиканьем давили на мозги. В кабинете чувствовалась давящая атмосфера. Кто-то убил всю семью Ли намеренно, или это случайность? Но в их работе нет такого слова, как случайность. Случайности не случайны. Нужны доказательства, подозреваемые, бесконечные экспертизы, свидетели. Куча работы и так мало времени. Когда в дверь кабинета стучат, омега подрывается с места, чтобы открыть ее. Молодой человек в форме проходит в кабинет с огромной коробкой в руках и с грохотом ставит ее на стол. — Это все, что было в архиве, новые дела в его кабинете, к которому у нас пока нет доступа. — Свободен. Юнги, ты посмотришь все дела, которые вел Ли. Все, кого недавно выпустили на свободу, все, кто имеет какое-то отношение к шахматам, кого несправедливо упекли за решетку. Мне нужна вся информация о них. Все, что есть, и все, чего нет тоже. Понял меня? Я разберусь с кабинетом Ли, поеду в морг, может, скажут что-то интересное. Юнги кивает, аккуратно доставая толстые папки с делами, и собирает себе стопки. Когда этих стопок насчитывается семь, с тяжелым вздохом садится на стул и открывает первое дело. Массирует виски, пытаясь унять головную боль. Дела не заканчиваются. От номеров статей рябит в глазах. Сотни имен, сотни историй, сотни испорченных жизней. «Ли Суман. Ст. 162. Нападение в целях хищения чужого имущества, совершенное с применением насилия, опасного для жизни или здоровья. Три года лишения свободы и штраф в размере 300000». «Кан Тэджон. Ст. 159. Мошенничество. Присвоение чужого имущества путём обмана. Два года лишения свободы и штраф в размере миллиона». «Ким Тэхён. Ст. 131. Изнасилование. Лишение свободы на шесть лет». «Юн Дахен. Ст. 163. Присвоение чужого имущества путём шантажа. Девять лет лишения свободы». — Это будет длиться целую вечность, — откладывает очередное дело обратно в коробку, не находя ничего интересного. Трет виски, поднимаясь с нагретого места, и включает электрический чайник. — Ну погиб этот Ли при пожаре, кому есть до него дело? Одним говном меньше и то радость, — ворчит себе под нос, открывая очередное дело. Никаких шахмат, уверен, что почти все сидели за дело, но мало, потому что наполнили кошелек Ли хрустящими купюрами. Это все равно, что искать иголку в стоге сена. Ему мстить мог не только кто-то из преступников, но и большая часть их отдела. За что цепляться, омега не знает. Ждет новостей от шефа и горячий чай. Ему нужен чай и час на сон.***
Стены морга пропитаны многовековым холодом и запахом смерти. Оглушающая тишина давит, заставляя чувствовать себя запертым в клетке. Намджун больше всего не любит в своей работе морги. Отчужденность, холод и смерть пропитывали его сердце, все меньше оставляя в нем что-то теплое и живое. С каждым обнаруженным трупом будто уходила частичка его самого. Железная дверь беспрерывно бьется о стену. Тук. Тук. Тук. Нараспашку открытое окно и порывы ветра не дают ей остановиться. Намджун проходит в знакомый кабинет, где сидит давно уже знакомый патологоанатом. Тот что-то печатает, одной рукой перемешивая чай железной ложкой, которая бьется об кружку, неприятно. Пару капель чая стекают по стенкам кружки в небольшую лужицу на столе. Омега с растрëпанными волосами и покрасневшими глазами выглядит ужасно. Ему бы поспать несколько суток. Но не Намджуну ему об этом говорить. — Ким Минхёк. — Ким Намджун. Обычное приветствие, без всяких ненужных слов, что только тратят драгоценное время. — Давай сразу к делу. Настроения нет трепаться. Намджун опускается на свободный стул в кабинете и смотрит на привычно висящий плакат, пропагандирующий статью о важности проверки на ВИЧ. — У меня тоже. Ни одного выжившего. Удивительно. Неужели никто не попытался выбраться? — Ближе к делу, Минхёк… Еще не известно, были те, кто смог выбраться, или нет. — Все жертвы пожара погибли от удушья. Но! Есть один интересный момент! Можешь предположить? — омега привычно ухмыляется, продолжая помешивать свой давно остывший чай. — Минхёк! — С тобой вообще не интересно. Надо было отправить Юнги, — омега встает из-за стола, хватает свою толстую кружку с чаем и выливает его в раковину, которая одиноко стоит у окна. — Чтобы вы с ним трепались три часа… — Так, ладно. Полковник Ли был мертв до пожара. Да, смерть от удушья. Но в его крови не обнаружено отравляющих веществ. Его задушили. А после устроили пожар. Какой умничка, да? — Минхёк! Какие нибудь биологические следы убийцы? — Ничего! Знаешь, какая температура там была?! Там вообще ничего не найти. — Блять. Все необходимые документы готовы? — Конечно! Конечно нет, Намджун! Я сам привезу, когда будет готово. — Не опаздывай, Минхёк. Омега лишь закатывает глаза, продолжая наблюдать за водой, которая наполняет раковину. Надо проверить трубу. Но сантехника ждать, как звезду с неба. Намджун поднимает руку и машет ей, после пропадая из виду омеги. Минхёк в ответ машет рукой уже в пустоту и вздыхает. — Кому сдался этот Ли? Пусть горит в аду… — яростно натирает стакан губкой. Прополаскивает, с громким стуком ставит на подоконник и хрустит пальцами рук. Минхёк насвистывает мелодию и намыливает руки. Широкая улыбка украшает лицо. А сам в неприятных воспоминаниях блуждает, ненависть кипит в крови. — Воняет. Ужасно воняет. Ублюдок Ли… Даже твоя смерть мне не в радость…
