Метель

      Всю проходящую неделю Иноске не отходит от Танджиро ни на шаг, и последний искренне не понимает причину его странного поведения. Хашибира буквально не выводится из его квартиры, благо, хоть не просится ночевать, но Камадо благодарить судьбу не спешит. Ему мучительно находиться рядом с объектом своей безумной любви и не иметь возможности прикоснуться к нему, как желается. Бережно прижать к себе, зарыться пальчиками в голубые прядки и притянуть к себе для головокружительного поцелуя. Танджиро лишь на секунду забывается в этом, как его неизменно бросает в холодную дрожь, и спешит переключить мысли на что угодно, лишь бы не обращать внимания на невыносимый объект рядом. Иноске выглядит довольным, кажется, он попросту тоскует по своему другу детства и мечтает наверстать упущенное — иначе Камадо объяснить его ненормальную тягу к вниманию не может. Хашибира вертится вокруг него, словно малое непоседливое дитя, выводит на насмешки и шутливые перепалки, и Танджиро бы рад обманываться этим мнимым спокойствием, но отчётливо ощущает нависшее над ним чувство опасности.       За что он всё же благодарен гиперактивности Иноске и его присутствию рядом каждый божий день — болезнь словно растворяется. Камадо давно не ощущает себя настолько здоровым и ему порой думается, что он чудесным образом излечивается благодаря постоянной близости Хашибиры. Когда его голову посещают подобные мысли, он старается не витать в облаках и вернуть себя на землю, потому что ничего так просто не бывает. И цветочная болезнь не проходит сама по себе, как некое лёгкое заболевание — этот недуг смертелен и опасен, Танджиро постоянно напоминает себе об этом.       — Я хочу фильм! — восклицает Иноске рядом, едва ли не в ухо Камадо, который испуганно вздрагивает от громкого голоса своего сумасшедшего любимого.       — Какой? — выдыхает снисходительно Танджиро и прикрывает глаза, не в силах скрыть влюблённого взгляда.       Как вообще Камадо держится столько времени рядом с обворожительным до дрожи в коленях Хашибирой, он не понимает и сам. Иноске задорный, звонкий и непоседливый парень, что добавляет в его букет очаровательности ещё больше прекрасных бутонов. Танджиро снова несдержанно втягивает кислород и силится скрыть дрожь, скользнувшую в его дыхании. Камадо очарован сидящим рядом парнем и влюблён в него до болезненной зависимости, это доводит его едва ли не до истерики.       — Я не знаю, — отвечает Иноске, задумываясь и чарующе покачивая головой. — Сам-то чего хочешь?       Танджиро забывает вникнуть в суть вопроса, утопая в нахлынувшей на него меланхолии от близости Иноске. Взгляд Хашибиры меняется и становится более манящим и соблазнительным, реснички его трепетно дрожат и Камадо сосчитал бы губами их все, дали бы ему волю. Он бы зацеловал каждый сантиметр хрупкого и нежного тела Иноске, растворив парня в любви целиком. Танджиро отчаянно хочется плакать впервые за долгое время. Грудную клетку сводит болезненным удушьем и Камадо с ужасом ощущает, что кислород в организм не поступает, и начинает задыхаться. Он давно позабыл о печали, сожалениях, и только сейчас, проведя столько времени с пленительным Иноске, он испытывает горечь потери.       Я не хочу умирать.       Танджиро с трудом вздыхает, с облегчением понимая, что это не приступ, а лишь попытка организма задохнуться от безумной любви.       — Ты в порядке? — Иноске выглядит обеспокоенным и придвигается ближе к Камадо, для которого сие действие становится роковым. — Ты как-то побледнел…       — Я сейчас, — он отодвигается и подпрыгивает с дивана, прячась в ванной комнате и оставляя позади себя Хашибиру с полным недоумения взглядом.       Танджиро умывает лицо ледяной водой и чувствует, как его щёки пылают от вспыхнувших чувств. Прижимает холодные пальцы тыльной стороной к горящей коже, стараясь остудить её. Зрачки Камадо лихорадочно расширены, отчего не проглядеть цветной радужки, дыхание сбивчиво волнует грудную клетку, а руки скалывает мелкой дрожью.       Если Иноске не даст ему передышку, он сорвётся.       Он не вынесет безнаказанной близости своей любви, что достигает пика изнурительной одержимости.       Танджиро понемногу приходит в себя, избавляясь от наваждения, и с силой сжимает раковину руками от переполняющих его чувств. Это слишком. Он не способен более сопротивляться шарму Иноске, от которого туманится разум, это следует прекращать, пока Танджиро не совершит ошибку. Под дулом пистолета он не скажет Хашибире о своих чувствах и болезни, которая медленно, но верно утягивает в могилу.       Он проводит в ванной несколько минут и окончательно успокаивается, приводя себя в нормальное состояние. Ему предстоит мягко выпроводить Иноске домой, чтобы тот ничего не заподозрил и не обиделся. Непростая задача — выставить за дверь того, кого хочется больше всего удержать рядом. Танджиро собирается вернуться в зал, как квартиру оглашает трель звонка. Камадо останавливается на полпути, удивлённо вскидывает брови и через секунду идёт открывать дверь. На пороге показывается Зеницу и с улыбкой на лице машет рукой:       — Привет.       — Привет, — кивает Танджиро и вздыхает, не ожидая увидеть друга. — Что-то срочное у тебя?       — Ты недоступен, — жмёт плечами Агацума и бесцеремонно проходит в квартиру. — Я с факультатива, решил зайти к тебе по пути. Я тайком услышал, что из-за мероприятий у нас будет больше выходных через пару дней.       Танджиро молится всем известным богам, чтобы этого не услышал Иноске, иначе Камадо снова придётся переживать ночи вместе с ним в одной постели.       — Так, понял. Я не один, кстати, не хочешь к нам присоединиться? — Камадо поражается своей находчивости, когда понимает, что Зеницу поможет ему отвлечься от вездесущего Иноске, и Танджиро перестанет забивать голову единоличными мыслями о том, как бы того прижать к себе да покрепче.       — О, а с кем? Только не говори, что тот твой взбалмошный дружок.       Камадо на заявление одногруппника лишь посмеивается и легонько улыбается:       — Он самый.       — О, не-ет, — стонет Агацума больше для вида, чем взаправду.       Каждый раз, когда они видятся с этим синеволосым чудаком, обязательно препираются из-за чего-нибудь, будь то даже несусветная чепуха — эти двое найдут раздор во всём. И Танджиро чувствует, что пользоваться заявившимся к нему домой одногруппником немного жестоко, но это его последняя надежда избавиться от навязчивого внимания Иноске и ощутить глоток кислорода.       — Кто там? — спрашивает Хашибира, выходя в прихожую недовольным и чуть лохматым. — А, ты.       Взгляд Иноске странным образом мутнеет, когда он видит рядом с Камадо его одногруппника, смотрит растерянно на Танджиро и последнему кажется, что тот едва ли не ощетинивается.       — И тебе привет, — фыркает Агацума и стаскивает с ног ботинки, намереваясь принять приглашение Камадо.       Тот на всё происходящее лишь облегчённо вздыхает: кажется, он спасён.       Зеницу действительно обращает внимание Иноске на себя даже неосознанно, потому что Хашибира не упускает возможности как бы пообиднее его уколоть. Танджиро окончательно отходит от сладостного забвения, где не мог думать ни о чём, кроме Иноске, и отвлекается на перепалки этих двоих, иногда сердито осаживая.       — Точно, мама же покупала сладости, я принесу сейчас, — вспоминает резко Камадо, когда понимает, что их посиделкам не хватает вкусностей.       — Ах, вот как? — Иноске поворачивается на Танджиро и смотрит искренне недовольным взглядом. — То есть, когда я пришёл, ты не стал доставать никаких вкусняшек, а когда этот к тебе припёрся, то ты засуетился?! Как это понимать?! Ты бесишь меня, Агацума! — на этих словах Хашибира оглядывается на сидящего сзади Зеницу и почти сразу отворачивается. — Танджиро, ты что, не любишь меня? Что за отношение?!       Камадо смотрит в расстроенные изумрудные глаза напротив и совсем не понимает, чем вызвана столь бурная реакция. Танджиро и предполагать не мог, что его безобидные слова повлекут за собой шквал негатива и недовольства. В последнее время поведение милого сердцу зеленоглазого чудака совсем не поддаётся пониманию Камадо.       — Иноске, ты чего? — обескураженно переспрашивает он и разводит руки в стороны. — Чего так завёлся?       Танджиро кажется, что на секунду щёки Хашибиры вспыхивают алым, и тот отводит взгляд. Смотрит растерянно сначала на опешившего Зеницу, потом на не понимающего Камадо, опускает глаза и садится обратно на диван. Кажется, и сам не понимает, чего хотел добиться.       — Ну, я сейчас… — будучи всё ещё обескураженным, говорит Танджиро и выходит из зала.       За ним тенью выскальзывает Зеницу и незаметно проходит на кухню, а когда Камадо замечает его, то ощутимо вздрагивает от неожиданности.       — Это он, да? — спрашивает Агацума, кивая в сторону зала, где остаётся синевласая истеричка, коей Зеницу зовёт в мыслях невыносимого парня. — Это из-за него ты заболел?       Камадо зеленеет на глазах, большим шагом подпрыгивает к Зеницу и моментально затыкает ему рот рукой, испуганно шикая на него:       — Тише ты, он же услышит!       И тут же понимает, что без слов выпалил себя одногруппнику, который возмущённо убирает руку от своего лица и продолжает в той же манере шипеть:       — Почему ты не скажешь ему? Он же твой друг!       — Ты с ума сошёл? — округляет глаза Камадо, от неожиданности даже отшатываясь на шаг назад.       — Это ты тут вкрай долбанулся! — возмущается уже громче Агацума, наступая на Камадо, тем самым пытаясь надавить. — Поговори с ним, в лоб не ударит!       — Это исключено, — Танджиро складывает руки на груди и качает головой, устало прикрывая глаза. — Я не хочу совсем его потерять.       — То есть потерять самого себя тебе не страшно? — Зеницу растерянно разводит руки в стороны, объясняя Камадо очевидное.       — Закончим этот разговор, — отрезает Камадо и спешит перевести тему: — И вообще, как я спалился?       — Да у тебя глаза чуть ли не в сердечки превращаются, когда ты на него смотришь, — фыркает Зеницу, забавно изображая пальцами кружочки возле глаз. — Ну, как в мультиках, знаешь?       — Я понял, — отмахивается Камадо, будучи растерянным из-за того, что он настолько очевиден. На устах его застывает лишь одна просьба: — Не говори ему ничего.       Танджиро взглядом просит выполнить его едва ли не слёзное пожелание, но Агацума смотрит с укором. Затем вздыхает, почёсывает затылок и произносит:       — Ладно. Но если с тобой что-то случится, я всё ему расскажу, понял?       Камадо приподнимает руки в примирительном жесте и слегка ими машет:       — Болезнь давно не проявляла себя, я в порядке. Когда пойду на обследование, мне скажут, чем это вызвано. Так что не переживай.       Зеницу, несмотря на все уговоры, продолжает испепелять Камадо обвиняющим взглядом, плечи его напряжены и вся его поза выдаёт крайнюю степень недовольства. Танджиро понимает, что одногруппнику непросто, но ему-то самому ещё тяжелее, и он умоляет молчать обо всём. Не из собственного желания, а хотя бы из-за просьбы Камадо.       — Я всё же расскажу ему, если тебе будет грозить опасность. И не переубеждай меня, это моё последнее условие.       — Хорошо, — сдаётся Танджиро и тяжело вздыхает. В конце концов, кто говорит, что Зеницу узнает о чём-то вовремя. — Если ты действительно хочешь мне помочь, то придумай способ вытащить его из моей квартиры.       — О, ну это не будет проблемой, — пожимает плечами Агацума, показывая, что задача для него и правда не сложная.       Танджиро удаётся выпроводить гостей перед самым приходом матери. Несмотря на тяжесть нахождения рядом с Иноске, он понимает, что в одиночестве ему будет ещё хуже. И поскольку в сердце возрождаются печаль и ярое желание взаимности, Камадо уверен, что оставаться одному надолго — плохая затея. Он прощается и последний раз мажет взглядом по безупречному лицу Хашибиры, на котором светится дружелюбная улыбка, сам печально растягивает губы в похожем жесте и закрывает дверь, забывая щёлкнуть замком. Страх одиночества мгновенно окутывает его жидкой омерзительной субстанцией, сковывает мышцы и костлявыми пальцами лезет под рёбра, начиная нещадно их выжигать. Танджиро не успевает понять, в какой момент в груди начинается невыносимое жжение, словно в его кожу вонзаются раскалённые спицы. Он пугается позабытым ощущениям приступа, понимает только, что сейчас будет нечто более ужасное. Сжимает руками грудную клетку и сдавливает её, силясь унять боль, ноги его подводят и он падает на колени, сгибаясь в спине и судорожно вдыхая кислород, которым никак не может насытить организм. Ему кажется, что чем больше он делает вдохов, тем яростнее разрастаются цветы и забивают все пути поступления кислорода в организм. Горло прошивает знакомой, но усиленной болью, словно Танджиро сглатывает стальной комок с острыми и корявыми отростками, которые в кровь раздирают глотку. Камадо срывается на хрип, а после всем телом содрогается, когда его сводит болезненным кашлем, который мучительно впивается в каждую клеточку его тела. Цветы ранят изнутри и раздирают его лёгкие, Танджиро откашливает треклятые незабудки и густые кровавые ошмётки, сплёвывая всё на пол, потому что дойти до ванной не в состоянии. Ноги не слушаются его, руки дрожат, и начинается болевой шок, сопровождающийся лихорадкой.       Сколько так Камадо бьётся в агонии болезни, захлёбываясь собственной кровью — он не знает. Пока за его спиной не слышится женский крик, звук упавшей на пол сумки и торопливые шаги.       — Танджиро, милый, господи! — плачет Кие, стараясь поднять ничего не соображающего сына на ноги. — Танджиро, сынок, ответь мне… Не молчи, прошу!       Названный переводит размытый взгляд на маму и пытается разглядеть её силуэт, пока та отчаянно терпит поражение в попытках достучаться до его сознания. Потом он едва как встаёт на ноги и с помощью мамы идёт в ванную, где та помогает ему отмыться, стаскивает с него перепачканную одежду, не переставая рыдать и молиться, чтобы он выжил.       — Мам, всё хорошо, — говорит Танджиро, более-менее придя в себя, когда родительница начинает поливать его холодной водой. — Я жив, всё нормально.       Кие опускает душ и смотрит на него взглядом, от которого Камадо заходится дрожью. И правда, что он пытается доказать матери, которая нашла его чуть ли не бездыханное тело в луже собственной крови, валяющееся неподвижно на полу в прихожей?       — Я вызову скорую, — говорит Кие и передаёт душ в руки сына. — Я не могу больше так.       — Мам, не надо, молю тебя! — Танджиро бросает железный прибор и хватает родительницу за руку, из глаз его брызгают обречённые слёзы. Он смотрит на маму тревожно и переходит на тихий шёпот безысходности: — Пожалуйста… Я не хочу терять свою любовь…       Ему удаётся отговорить маму от вызова врачей, и через некоторое время Танджиро оправляется от жестокого приступа, воспоминания о котором вызывают поток ледяного пота по телу. Определённо данный приступ не был рядовым — напоминание Танджиро о том, что он заигрался с Иноске в хорошую жизнь и мнимое ощущение любви. Потерял бдительность рядом с синеволосым очарованием и погрузился с ним в беззаботность, наивно подумав, что болезнь отступила. Цветы решают напомнить о себе, чтобы больной не расслаблялся и вспомнил, что смерть не стоит на месте и продолжает тянуть к нему свои костлявые лапы. На секунду Камадо почудилось ощущение безмятежности, пусть и разбавленное сумасшествиями, но рядом с Иноске казалось так славно. Цветы, наверное, на какое-то время решили, что Танджиро получает взаимность — потому и притихли, а сейчас с новой яростью вызвали приступ, от которого Камадо едва ли не умер. Не подоспей мама вовремя, кто знает, может, он так бы и захлебнулся собственной кровью в остывающей луже?       У Танджиро кругом идёт голова и сейчас осознание реальной правды, что ему остаётся жить очень мало, обжигает его сердце ощущением кромешного ужаса. Камадо по-человечески страшно. Он обычный человек, всего лишь желает любви и простой жизни, за что же судьба к нему так жестока?       Танджиро поднимается с кровати со странным и отчасти глупым намерением написать Иноске письмо. Ни в коем разе он не собирается его отдавать, но рассказать о чувствах и болезни ему хочется хотя бы бездушному белому листу. Сам не знает, зачем именно, но ощущает острую потребность это сделать. Он не уверен, что оно дойдёт когда-нибудь до Хашибиры, как не уверен и в том, что хочет этого. Но выплеснуть свои чувства на бумагу ему просто необходимо. Он присаживается за стол, выдирает из тетради двойной листочек, и дрожащей рукой берёт ручку.

⊱⊷❀⊶⊰

      На утро за ним заходит Зеницу, который теперь и правда решает взять на себя ответственность за безответственность Танджиро. Камадо на это лишь фыркает, целомудренно умалчивает о том, что приступы вернулись, и уходит в ванную, обещая, что будет готов через пятнадцать минут.       Агацума кивает и проходит в комнату одногруппника, ворчит на не заправленную кровать и раскиданную на стуле одежду. Решает, что раз Камадо стал из-за своей болезни столь рассеянным, то, быть может, не грех ему и помочь. Он аккуратно застилает хозяйскую постель, складывает хаотично разбросанные вещи на стул, а после идёт к рабочему столу, чтобы сложить канцелярию. Перебирает руками тетради и раскатанные ручки, пока на глаза ему не попадается листок, написанный кривоватым почерком и выделяющийся среди остального хлама. Зеницу берёт его в руки и бежит взглядом по тексту, лицо его с каждой прочитанной строкой вытягивается всё больше и дочитывать чужие откровения он не решается, чувствуя себя крысёнышем. Он уже хочет спрятать листок обратно в тетради, как замирает на месте. Воровато оглядывается на дверь и прислушивается, подмечая звук льющейся воды. Кивнув самому себе и всё ещё испытывая к себе отвращение за то, что собирается сделать, Зеницу выпрыгивает из хозяйской комнаты и спешно прячет украденный листок в свой рюкзак.       «Пусть говорить мне нельзя, но никто не уточнял, что я не могу сделать так», — успокаивает он сам себя, свято уверяя в том, что это пойдёт на благо Танджиро.       Стоит Агацуме подумать о нём, как тот выходит из ванной, посвежевший и проснувшийся, машет Зеницу руками, мол, я уже скоро, и скрывается в своей комнате. Последний заходится холодным потом, что его выходку могут раскрыть быстрее, чем он успеет что-либо сделать, но через несколько минут Танджиро покидает спальню, и не выглядит подозрительным или недовольным, позволяя Агацуме облегчённо выдохнуть: тот ничего не заметил.       Остаётся открытым вопрос: как, не вызывая подозрений и тонну недовольства, передать листок Хашибире? Зеницу не собирается рассказывать ему сам, он намеревается вручить ему письмо, а парни сами дальше разберутся. Агацуме Танджиро по-своему дорог, они дружат с первого курса, и ему меньше всего хочется однажды услышать страшную новость, что Танджиро Камадо скончался. Зеницу ощущает, что может и должен повлиять на ситуацию, пока не стало слишком поздно. Он нервничает на протяжении всего дня, ему стыдно смотреть Камадо в глаза за свой поступок, но он всё ещё считает, что это правильно. Дружба Иноске и Танджиро идёт из глубокого детства, и что-то Зеницу подсказывает, что Хашибира не бросит в беде своего друга. Он слабо представляет, что тот может сделать, но если он будет хотя бы знать правду, то, быть может, что-нибудь эти двое да решат.       — Ты чё такой дёрганый? — возмущается уже Танджиро, отчего Зеницу чуть сжимает плечи. — Я же просил не переживать так за меня!       А, так вот оно что… Агацума облегчённо выдыхает и заводит свою любимую шарманку о здоровье и о том, что Камадо чересчур беспечен, лишь бы отвести от себя подозрения.       — А… До скольки он учится? — спрашивает Зеницу, поражаясь тому, сколь гениальная мысль посетила его голову. И как он раньше не догадался?       Танджиро смотрит на часы, хмурится и отвечает:       — У него сегодня всего три пары, и он дома уже часа, наверное, два. Боже, если он снова решит прийти ко мне, я самолично из окна выйду, — хнычет Камадо и смотрит умоляюще на Агацуму, который мгновенно хватается за эту возможность.       Его янтарные глазки загораются лихорадочной надеждой, когда он видит маячащий на горизонте шанс. Вот оно!       — Слушай, я бы мог отвлечь его на сегодня, — говорит он, стараясь скрыть ликование в голосе. — Только я не знаю, где живёт твоя зеленоглазая любовь.       Танджиро краснеет от упоминания Иноске и на секунду отводит взгляд от смущения, чем смешит стоящего рядом Зеницу. Называет адрес, и Агацума поражается, что этот заносчивый засранец с ненормальными замашками, оказывается, живёт на соседней улице. Осталось высосать из пальца предлог, чтобы завалиться к тому домой, и можно считать задачу выполненной.       — Ну, тогда будешь должен, — кивает он головой Камадо, который не особо вдохновляется и выглядит печальным.       Зеницу понимает, что вместо того, чтобы избегать Хашибиру и под страхом смерти не впускать того в свою квартиру, Танджиро предпочёл бы находиться с ним рядом. Ему не очень понятно, как парень может любить другого парня, и по каким причинам это может возникнуть, но вовсе не спешит осуждать одногруппника за «неправильную» любовь.       Они расходятся и Агацума почти не переживает. Он целенаправленно идёт в сторону своего дома, где по пути находится и район Хашибиры. Настроение у него довольно приподнятое, он чувствует себя героем, который проворачивает спецоперацию под прикрытием. Позволяет себе усмехнуться над этим, но вовремя вспоминает причину, и становиться уже не до смеха.       Нужный дом он находит не сразу, успев навернуть петлю по дворам, а после застывает возле закрытого подъезда, безнадёжно поглядывая на окна. На домофоне Танджиро имеется код, открывающий дверь без ключа, и этот фокус Агацуме давно известен, однако здесь вряд ли таковой имеется. Для верности он набирает на панели нужные циферки и поджимает губу, когда тот отзывается отрицательным пиликаньем. Проходит около десяти минут скитаний возле запертой двери. Зеницу успевает порядком замёрзнуть: у него немеют ноги, руки сковывает холодом так, что они не шевелятся, а лицо неприятно колет. Он уже хочет пойти домой от безысходности, как домофон пиликает снова и злосчастная дверь открывается, выпуская на улицу одного из жителей. Агацума радостно бросается в теплоту подъезда и торопливо поднимается на нужный этаж. А вот сейчас самое сложное.       — Кто? — слышится из-за двери спокойный женский голос, предположительно принадлежащий матери Иноске.       — Я… — запинается Зеницу, не зная, кем вообще является для Хашибиры. — Друг Иноске. Скажите, он дома?       Замок щёлкает, и в проёме показывается женщина, Агацума моментально убеждается в своей догадке насчёт того, что она мать Хашибиры, иначе как ещё объяснить их пугающую схожесть.       — Привет, — улыбается она и чему-то своему кивает. — Я сейчас позову его, ты пока проходи.       Зеницу здоровается в ответ и опасливо входит в обитель зла, коей сам называет квартиру Иноске в своей голове. Ему не льстит проводить время в его компании, но ради страдающего Танджиро и собственной важной цели он готов и потерпеть: быть может, судьба за это подарит ему шанс познакомиться с умопомрачительной девушкой.       — Ты чё тут забыл? — как всегда, без приветствия, хмурится Иноске, складывая руки на груди. Агацума понимает, что тот совсем ему не рад.       — Прости, что так внезапно, — Зеницу давится собственным недовольством и старается быть как можно более любезным. — Я просто жуть как замёрз, а Танджиро как-то упоминал, где ты живёшь, вот я и решил немного у тебя пересидеть. Если ты сильно против, я свалю, без базара.       Хашибира нервно жуёт губы, оглядывая Агацуму с ног до головы, который молится на себя, что он и правда успел замёрзнуть на улице — ему даже не приходится искусно лгать. Наконец, Иноске пожимает плечами и расслабляет руки:       — Ладно, чё с тобой поделать, проходи. Попрошу маму сделать чай.       — Спасибо, — улыбается Зеницу и стягивает с себя уже успевший впитать часть тепла пуховик.       Он плетётся за Иноске куда-то вглубь квартиры, пытаясь придумать, как завязать разговор, чтобы задержаться у этого напыщенного индюка на подольше. Они оказываются в светлой и просторной комнате Хашибиры, что сразу отмечает Зеницу. Обои нежно-голубого цвета украшают стены, на них красуются переплетения незабудок, и Агацума сдерживает нервный возглас: Танджиро ведь болен именно этими цветами. На белоснежном потолке располагаются несколько маленьких лампочек вместо одной громадной люстры, под ногами мягко щекочется ворс пушистого ковра, а мебель вся отделана исключительно из светлых материалов. Зеницу ожидает попасть в ту самую обитель зла, о которой уже задумывался, найти узоры крестов, посты рок-групп и полнейший бардак в комнате Хашибиры, которого считал откровенным разгильдяем, но оказывается приятно не прав. В комнате царит идеальный порядок, поверхности пусты, не загромождены лишним хламом, на подоконнике стоит диковинное растение, окна украшают лёгкие кружевные занавески, только поверхность кровати слегка помята — очевидно хозяин комнаты валялся на ней, проводя время в своё удовольствие. В груди привыкшего к порядку Зеницу мгновенно поселяется уважение, которое он пока ещё не до конца осознаёт.       — Я подумал, мы могли бы подружиться, — выдаёт внезапно Агацума, на сей раз искренне говоря дружелюбно.       Иноске оборачивается и подозрительно смотрит на него, а Зеницу вспоминает о том, что этот мутный тип всегда был внимательным. Чего же тогда его хвалёная чуткость в близости с Танджиро барахлит?       — Я не догоняю пока, чего ты от меня хочешь вообще, — покачивает головой Хашибира, чем заставляет Агацуму стушеваться. — Ты же явно не просто так пришёл.       — Ну мы как два идиота вечно срёмся, я подумал, было бы неплохо научиться говорить друг с другом. К тому же, у нас есть общий друг, и он явно недоволен нашими стычками.       При упоминании Танджиро, что Иноске понимает без лишнего уточнения, в его взгляде что-то меняется, только Зеницу понять не может, что именно. Сначала ему кажется, что зря он вспоминает про Камадо, но Хашибира внезапно вздыхает и смягчается:       — Для начала горячий чай, а то простудишься, придурочный. Будешь потом меня винить и извергом называть.       Иноске выходит из комнаты, а Зеницу говорит, что догонит, как скинет кофту. Отдавать в его руки письмо напрямую он всё же не решается, потому что уверен, что Хашибира тут же полезет его читать. Лицезреть чужое удивление и последующие за этим сцены у него явно никакого желания нет. Поэтому он закидывает аккуратно сложенное письмо в выдвижной ящичек, торопливо прикрывает его и покидает комнату, не забыв снять кофту для отвода глаз.       За чаепитием они понемногу говорят о чём-то, жалуются на преподов, над чем ехидно хихикают, и Агацума начинает понимать, что Иноске, быть может, не такой уж и плохой, каким кажется. Во всяком случае, он замечает, что с Танджиро Хашибира ведёт себя в корне иначе, не позволяя грубостей и обидных слов, значит, ценит друга детства.       — Ты так не вовремя заявился, чёрт, — потягивается Иноске, а после убирает со стола кружки. — У меня были планы вообще-то.       — Какие?       Хашибира на это поджимает губы и вздыхает, а после в своей любимой манере бурчит:       — Не твоё дело.       И осознание накатывает на Агацуму сначала ледяной лавиной, а затем обдаёт жаром вулкана: Иноске тоже что-то чувствует. Он собирался сегодня к Танджиро, чему помешал Зеницу, и поэтому он на нервах. Поэтому он ошивался возле Камадо всё это время. И как только Танджиро, будучи влюблённым в этого синевласого мудака, мог не понять таковую истину? Просто же, как дважды два.       — Я тогда пойду, раз ты занят, — кивает головой Зеницу, понимая, что при тех условиях, как поворачивается ситуация сейчас, Иноске стоит отпустить к Танджиро.       Пусть тот сорвётся и сделает что-нибудь — отпадёт необходимость в письме, и все будут счастливы. Агацуме непонятно только, как эти два дурака, будучи друзьями с пелёнок, не увидели во взгляде друг друга пылающую любовь и даже позволили ей расцвести опасными цветами в груди у одного из них?       — Да хрен с тобой, оставайся. Тем более вон как метёт на улице, — Хашибира кивает головой в сторону окна. — Пойдёшь, когда погода успокоится.       И нельзя было винить Зеницу в том, что он не мог знать, сколько времени оставалось у Танджиро, и что его не следовало оставлять одного.

⊱⊷❀⊶⊰

      Танджиро приходится открывать дверь ключом, потому что маму срочно вызывают на работу. Его не прельщает перспектива мучиться в кошмарах одиночества, однако другого выбора у него всё равно нет. Пожалуй, лучше отвратительная пасть мнимого уединения, чем чарующее лицо Иноске, его распахнутые изумрудные глаза и сладкие пухлые губы, сводящие с ума одним своим видом. Танджиро кивает головой сам себе: лучше кошмары, чем роковая ошибка и подорванное доверие самого важного в жизни человека.       Камадо устало прижимает руку к груди и жмурится, когда мышцы привычно сводит судорогой — боль не унимается со вчерашнего вечера. Ему стоило больших трудов пережить учебный день и не выдать себя Зеницу, который мнит себя его второй мамочкой и пытается окружить заботой. Это приятно, но когда ты одной ногой в могиле — цвета эмоций, получаемые от других людей, стираются до блёклых и невзрачных.       Танджиро крадётся на кухню, чтобы залить в себя кофе, аппетита у него нет совсем. Ещё вчера мама пыталась накормить его, но кусок в горло не лез после случившегося. Он заваривает кружку ароматного напитка и снова прижимает руку к груди, на сей раз касаясь трепетно, словно пытаясь приласкать голубые лепестки. Незабудки. Маленькие прекрасные цветы, на первый взгляд невзрачные, но таящие внутри особую утончённую красоту. Подобно Иноске. Он прячет свой шарм от чужих глаз, показывая его самым близким, и Танджиро не понимает, как не сдался сразу, разглядев в друге объект симпатий.       Камадо улыбается нахлынувшим воспоминаниям. В те времена его любовь не была настолько сумасшедшей, привязанность не сменялась одержимостью, а моменты общего времяпровождения приносили удовольствие и чувство тёплого счастья. В груди не болело, а приятно покалывало, сердце не трещало по швам, а трепетно постукивало, дыхание не отзывалось рваными хрипами — лишь мягко сбивалось. Танджиро был окрылён своей упоительной симпатией, холил и лелеял её, как нечто драгоценное, и в один прекрасный момент болезнь охватила его тело. Тогда цветочный яд заставил его страдать. Камадо никогда не назовёт свою любовь, какой бы она ни была и как бы не проявлялась, кошмаром. Она сводит его с ума, заставляет выворачивать наружу внутренности, сгибаясь над ванной, но ничто в этом мире не имеет смысла, кроме Иноске и больного чувства, которым Танджиро задыхается. Любовь к Хашибире не позволяет ему сдаться, воспоминания о прикосновениях сладостно кружат голову и он многое готов отдать за взаимность. Пожалуй, всё, кроме родной матери.       Летая в облаках собственных мыслей и стараясь дышать осторожно, чтобы не спровоцировать приступ, Камадо перебирается в зал, чтобы прибраться. Ему следует занять чем-то свободное время, чтобы не поддаваться панике, которая накатывает каждый раз, стоит ему вспомнить, что в квартире он один. Он ощущает себя садистом, проматывая в голове киноплёнку рокового вечера, когда Иноске совершил безрассудный, но до боли головокружительный поцелуй. Танджиро протирает тряпочкой поверхности чуть запылившихся полок, несколько раз роняет её из-за дрожи в руках, но старается не поддаваться отчаянию. Вспоминает тёплые прикосновения, мягкие пленительные губы, сокращающиеся от напряжения мышцы на чужой спине, и не замечает, как по лицу начинают стекать непрошеные слёзы. Перед глазами маняще рисуется образ Иноске, его любимая улыбка, в ушах звенит его хрипловатый, но до нервного тремора любимый голос. Танджиро стирает с лица мокрые дорожки пыльной тряпкой, поздно понимая, что размазывает по лицу грязь. Кладёт клочок ткани на полку и чувствует себя жалким настолько, что яростно пытается стереть с лица наляпанную пыль и слёзы, а уши закладывает всё больше, и голос Иноске звучит всё ярче и зазывающе. Танджиро опускается на колени и продолжает кулаками тереть глаза, пока носом не улавливает любимый головокружительный аромат и думает уже, что ему чудится. Фокусирует взгляд и отмечает, что на стуле покоится забытая Иноске мастерка, и запах исходит именно от неё. Он подползает ближе и дрожащей рукой тянется к элементу одежды, с особым трепетанием прижимает её к лицу и наполняет лёгкие чарующим ароматом.       От резкого и столь глубокого вздоха грудную клетку тут же сводит тисками, из горла вырывается кашель. Танджиро болезненно стонет после каждого всхлипа и тянется руками к шее, чтобы сделать вздохи менее травмоопасными. Лёгкие снова горят изнутри, бронхи поражаются колющей болью, и в секунду Камадо понимает, что не может вдохнуть. Цветы забивают каналы окончательно: их становится критически много, и в груди Танджиро они больше не помещаются. Он скребёт ногтями шею и сдавленно хрипит, пока в глазах не начинает темнеть. Чувствует, как бутоны подступают к горлу, приближая окончание страданий. От недостатка кислорода конечности начинают неметь и Камадо безвольной куклой валится на пол, подрагивая всем телом в судорожных попытках наполнить лёгкие кислородом. Глаза наливаются свинцом и веки становятся неподъёмным грузом, Танджиро сдаётся в заведомо проигранной битве и закрывает глаза. Горечь обжигает его разум, неужели это конец? Спустя секунду его сознание проваливается в пучину темноты, когда тело покидают последние крохи жизни.       Кие возвращается спустя несколько часов после срочного вызова и настораживает её уже то, что дверь оказывается открытой. Материнское сердце ощущает тревогу и она торопливо проскальзывает в квартиру, начиная оголтело оглядываться.       — Танджиро? Сынок, ты дома? — никто не отвечает на её голос, и Кие вздрагивает всем телом от захлестнувшего его страха.       Она и вовсе теряет дар речи, когда видит своего ребёнка распластанного на полу без сознания, бледнее самой смерти, а когда подносит руку к его носу и ощущает, что он не дышит, всё её тело сводит судорогой ужаса, а сердце горько заходится в бешеном ритме, когда в него, словно яд, попадает чувство потери.       — Нет, сынок, нет, — она поднимает его голову и гладит по бледным щекам.       Глаза её застилают слёзы отчаяния и она не может даже закричать от боли, лишь молча захлёбывается своим горем, словно умалишённая покачивая в руках бездыханное тело своего сына. С единственной надеждой она тянется к шее, где находится жизненно важная артерия и прикладывает к ней пальцы. Подушечки замечают слабое, едва слышимое биение, и Кие резко распахивает глаза. Она осторожно опускает Танджиро обратно на ковёр, а сама подрывается, словно ошпаренная, и трясущимися руками набирает номер скорой. Из-за застилающей глаза влаги она плохо видит изображение на экране, а посему яростно стирает мешающиеся слёзы. Ей отвечают через несколько секунд и Кие не выдерживает, начинает рыдать в трубку, объясняет ситуацию и просит их приехать как можно скорее, быть может, Танджиро ещё можно спасти.       — В таком состоянии вашего сына может спасти только операция по полному удалению цветов, — отвечают Кие на том конце трубки.       Она медлит и переводит взгляд на тело своего ребёнка, внутри которого теплятся ничтожные крохи жизни. Вспоминает, как яростно он отрицал операцию, как лелеял свою любовь и не отказывался от неё даже тогда, когда находился на грани смерти. Он готов был отдать всё, лишь бы не лишаться своих чувств. Кие не знает, кого Танджиро так горячо любит, ей сложно судить, но она доверяет выбору своего сына. И всё же, его бездыханное тело наводит на неё ужас и она тихо произносит в трубку, глотая горькие слёзы:       — Если вы спасёте жизнь моему сыну, я подпишу соглашение на операцию.