Еще ближе (Any Closer)

Мы ехали молча, что для нас было непривычно, но я подумал, что у него много забот, и не стал на него давить. В большом доме на ранчо моих родителей я открыл входную дверь ключом. Мой отец все еще болел гриппом, но явно чувствовал себя лучше, о чем свидетельствует тот факт, что он сидел в своем кресле и переключал каналы. Я наклонился, поцеловал его в лоб и сунул ему iPad, который он так хотел. Сын моей сестры Джереми показал ему свой в последний раз, когда он был там, и моего отца наконец-то укусила потребность в технологиях. — О, Лео. — Он улыбнулся мне, руки на моем лице, притягивая меня для поцелуя в щеку. Моя мать и ее хорошее испанское воспитание передались моему отцу еще до моего рождения, поэтому вместо того, чтобы быть сдержанным и отчужденным, как остальные члены его семьи, он был демонстративным и любящим. Мой отец все еще ходил, держа руку на моем плече, когда мы выходили, и обнимал меня при каждом удобном случае. — Спасибо. — Наслаждайся, — сказал я, направляясь на кухню. — Куда ты идешь? Это был вопрос с подвохом? — Я должен поставить консервный нож. — Ты смеешься? — Нет. Почему? — Я… о, привет, Чарли. Я не видел тебя там. Рад тебя видеть, сынок. — Привет, Джо. — Он улыбнулся моему отцу, наконец уступив его настойчивому требованию использовать свое имя. Мистер Фостер был моим дедом, а мой отец не хотел им быть. — Лео, это ты? Мы все обернулись, когда моя мать высунула из кухни свою покрытую сединой черную голову. — Мама. — Я чуть не заскулил, потому что вдруг понял, что я попался на их очередной крючок. — Что? Он сказал, что сделает это три дня назад, и это до сих пор не сделано. — Я был болен! — защищаясь, рявкнул мой отец, открывая коробку, в которой находился iPad. — А ты не можешь поставить новый консервный нож, который мне пришлось купить, потому что ты сломал старый, открывая огромную банку кесо? — Это было для твоего брата, — сообщил он ей, явно раздраженный. — Никто из нас не ест это дрянное кесо, и оно приходит только в той огромной банке, когда вы идете в Costco, а потом, куда вы должны положить остатки? — Не канистру с солнечным чаем, Джо! — Тогда что еще ты собираешься использовать? — Выброси его! В любом случае, это паршивое кесо! — Что я и сказал для начала! Она вскинула руки и посмотрела на меня сверкающими темно-карими глазами. — Иди сюда и положи чертов консервный нож. — Да, мэм, — согласился я, посмеиваясь, проходя мимо нее на кухню и целуя ее в щеку, когда она наклонила голову в мою сторону. — Мой прекрасный сын. — Она улыбнулась мне, прежде чем ее брови нахмурились. — Не вставай на сторону отца. Я переживу его. Я смеялся над ней. Она была очаровательна. — Чарли! — крикнула она ему. — Давай уже целуй меня! — Ты не обязан целовать ее, если не хочешь, — заверил моего друга отец. Он быстро двинулся к Донне Фостер. Что бы ни думал мой отец, я ясно знала, что Чарли любит мою мать. То, как он обнимал ее, сидел и смотрел, как она готовит, слушал ее рассказы о взрослении в Сан-Хуане и переезде на Гавайи, когда ей было четырнадцать, — этот мужчина был очарован. Тогда она была Донной Риос, до того, как поступила в колледж в Аризоне и встретила моего отца, Джозефа Фостера. После выпуска они вернулись в его родной город Карсон-Сити, штат Невада, чтобы мой отец мог начать работать на своего отца, моего деда. Но когда мои бабушка и дедушка встретили мою мать, внезапно возникло непредвиденное обстоятельство, связанное с предложением о работе. Пуэрториканцев в семье нет. Моему отцу нужно было жениться на белой девушке. Джозеф Фостер всегда планировал пойти работать в семейный страховой бизнес, но когда условием стало бросить мою мать, все пошло прахом. Мой отец любил Донну Риос больше всего на свете. Он пристрастился к ее улыбке, к ее пылкому гневу и к ее огромному сострадательному сердцу. Он любил держать ее в своих объятиях, смотреть, как она краснеет, когда он целовал ее на людях, и ходить по улице, держа ее руку в своей. Она любила страстно и собственнически, и он хотел, чтобы это было до конца его жизни. Он сказал им всем идти к черту, переехал на несколько миль вниз по шоссе в Истон и открыл свой собственный страховой бизнес. Он много работал, и, поскольку моя мать занималась его маркетингом, через два года на него стали работать еще трое. За пять лет у него было восемь сотрудников. Когда я родился, моя бабушка пришла в больницу и, как рассказывала мама, взглянула на меня и велела мужу и сыну зарыть топор войны. Она хотела подержать ребенка. Я только слышал обо всей плохой крови, когда был старше, и никогда не видел ничего подобного, когда рос. Моя бабушка всегда говорила, что если бы мой отец только что женился на Сьюзи Апельт, как и предполагалось, у меня были бы голубые глаза, а не карие. Я качал головой и объяснял, что без мамы я даже не был бы собой, но она пренебрежительно махала рукой, как будто я дурак. Конечно, я остался бы собой, только лучше. Мои глаза были бы подходящего цвета. Но все было в порядке; моей матери было все равно, потому что они с бабушкой с годами подружились. Это было, как сказала моя мать, поколениями. Моя бабушка делила своих друзей на категории: мой корейский друг Джин, мой черный друг Таня, дорогой китайский друг моего дедушки Томми. В ней было укоренено видеть расу человека, точно так же, как это никогда не было укоренено во мне, чтобы заботиться о них. Сейчас, когда им за восемьдесят, мои бабушка и дедушка проводили много времени, играя в гольф и отправляясь в круизы. Мои родители даже присоединились к ним на последнем. — Лео, ты завтракал? — Да мам. После этого мы направляемся к месту работы. — Что ж, тогда позвольте мне приготовить вам обед. — Мама, нам не нужно, чтобы ты… — Есть паэлья, оставшаяся со вчерашнего вечера? — с надеждой спросил Чарли. Она звонила мне на работу, чтобы пригласить меня и Чарли, но мы были слишком заняты, чтобы уйти. Видимо, не забыл. — Боже мой, ты такой подлиза, — сказала я ему, когда меня сильно шлепнули по бицепсу. — Я даже этого не почувствовал, — заверил я ее. — Ты поранил руку? — Нет, — сказала она мне, сверля взглядом и потрясая пальцами. — Знаешь, ты должна дать старику время сделать все это за тебя, — отругал я ее. — Ему нравится быть твоим героем. — Тогда он должен делать что-то сразу, когда я прошу. — Мама, ты хоть представляешь, как это сложно? — Я спрашивала тебя? — Она бросила на меня еще один взгляд и указала на холодильник. — Чарли, возьми кастрюлю с нижней полки. Я приготовлю тебе обед. Она подчеркнула слово «ты», которое я не пропустил. Никто не мог. — Подожди. — Я улыбнулся ей. — Да ладно, я уже извиняюсь. Я тоже хочу паэлью. — Ты? Сарказм не ускользнул от меня. — Да, и я делаю это для тебя, так что не могла бы ты и меня покормить, пожалуйста? Она покосилась на меня. — Первенец здесь, единственный сын, который у тебя есть. Ее ворчание дало мне понять, что она меня простила. Когда мы были готовы уйти, я получил свой обычный большой поцелуй и объятие от обоих моих родителей и сказал им вести себя хорошо. Они оба обняли и поцеловали Чарли, а затем мы вернулись в грузовик, готовясь осмотреть ванную миссис Льюис, чтобы оценить стоимость ее ремонта. — Интересно, посмотрели бы они на меня по-другому, если бы знали, чем я раньше занимался. Я повернулся, чтобы посмотреть на него, застонав при этом. Это вызвало улыбку, которую я искал. — Черт, я знаю, что ты собираешься сказать. — Да ладно, теперь так и будет? Ты также собираешься беспокоиться о том, что думает кассир в банке? — Нет, но… — Выдохни. Никому нет дела. — Кому-то будет не все равно, Лео. Ты наивен. Я так не думал, но у меня была мысль. — Может быть, тебе нужно покончить с этим, а? Он возился со своим мобильным телефоном. — Ты меня слушаешь? — Нет. — Он улыбнулся мне, когда повернулся. — И сейчас нет. Я зарычал на него. Его смех, как всегда, рассеял мое раздражение. — Расскажи мне, что ты сказал. — Я сказал, может быть, тебе нужно покончить с этим. — Что ты имеешь в виду? — Не знаю. Ты ничего там не оставил? — Где? — Там, где ты жил. — В Майами, ты имеешь в виду? — Ты жил в Майами, а теперь живешь здесь, в Неваде? — Я люблю Неваду, — защищал он штат. — И ты в Неваде. Это было странно сказать. — Хорошо, так ты ушел… — У меня был сберегательный счет с деньгами там. — Да? Он закашлялся. — Да, и я знаю, что Доран, поскольку он был моим продюсером, имел к этому доступ. — Значит, его можно очистить. — Может быть. — А может, и нет. — Может быть. — Он пожал плечами. — Но те деньги будут от продажи… — Фильма, — оборвал я его, потому что разговор об этом изменил его лицо, и мне это не очень понравилось. Я хотел, чтобы он вернулся к тому, каким он был до того, как я заговорил об этом. Я все еще был рад, что рассказал ему о том, что знал — любые секреты в любой дружбе разрушительны, — но все же. — Но ведь это деньги и от других вещей, верно? Другие вещи, которые ты сделал. Он кивнул. Я вздохнул. — Хорошо, так что, может быть, ты получишь доступ к счету и посмотришь, что на нем, и если там еще что-то есть, ты закроешь его и отдашь деньги в место, которое помогает людям, например, в приют, консультационный центр или что-то в этом роде. Это было бы своего рода чисткой кармы, понимаешь? Его глаза были тяжелыми на мне. — Чарли? — Иногда ты действительно умный. — Только иногда? — Я дразнил его. — Ага. Определенно только иногда. После этого он замолчал, и я подумал, что мы закончили разговор об этом.