Пыль звездного хрусталя и пепел цветов цинсинь

Итер смотрит на стремительно темнеющее небо и тихо ругается под нос. Не так он хотел провести этот вечер: ему хотелось пройтись с Сяо по горным вершинам, полюбоваться росой на лепестках цинсинь, встретить закат и рассвет… Что же, встретят они лишь грозу и холод. И спуститься уже не успеют, не по ступеням и уступам. А для планера погода уже нелетная — Итер не хочет расшибиться о скалы. Особенно на глазах у Сяо. Особенно зная, что когда-то он мог летать и в худших условиях. Итер невольно переводит на Сяо взгляд: тот идет спокойно и плавно, не издавая ни звука, не беспокоясь насчет погоды и вообще... ну, как Сяо выглядит обычно, когда не происходит ничего плохого или хорошего. Что-то трещит вверх по склону, Сяо замирает и на мгновение даже кажется, что вытягивается, привстает на носочки… Это обман зрения, Итер уверен. Он ловит взгляд Сяо — все такой же холодно-равнодушный, пронзающий насквозь. Но на самом дне чужих глаз Итер видит что-то сродни волнению или беспокойству. В случае Сяо это действительно… много. — Тебе нужно найти укрытие, — негромко говорит Сяо, не то не желая беспокоить древние камни, не то разучившись говорить громко за долгое время молчания. — Я чувствую бурю. Конечно, это не то, о чем мечтал Итер, когда планировал сегодняшний день. Впрочем, чего он мог ждать от мира, где погоду все еще предсказывают по звездам и знакам в воде, а не рассчитывают по состоянию атмосферы. Но даже так день еще не совсем испорчен… если Сяо не сбежит, как только Итер по его мнению окажется в безопасности. Переждать вместе грозу, прижимаясь к друг другу сначала невинно, а после… кто знает? Любой из исходов был бы неплох. Видимо, Итер слишком долго мечтал, потому что Сяо уже отвернулся и даже прошел пару шагов. Ему ведь и в самом деле может прийти мысль сбежать, раствориться в потоках черного ветра, не попрощавшись... — Сяо. Постой, — ласково зовет Итер, прекрасно зная, что мог даже и не произносить имени вслух: Сяо всегда на нем сконцентрирован, даже если врет, что это не так. — Я не хочу оставаться в горах один. Побудешь со мной, хотя бы пока гроза не закончится? Вновь обернувшийся Сяо на это медленно моргает, всем своим видом выражая недоумение. Вместо ответа он лишь фыркает куда-то под нос и пожимает плечами. Итер знает, что это согласие, но Сяо слишком гордый, чтобы подобное признать. Погода портится стремительно, и Итер, оскальзываясь на мокрых камнях в очередной раз, даже почти жалеет, что не попытался спуститься. Не попросил Сяо переместиться к подножью, не раскрыл планер… впрочем, нет. Оба этих варианта не подходят — Итер не хочет ни казаться беспомощным, ни бороться с ветрами на планере. Все было бы иначе, если бы у Итера все еще были собственные крылья. Для них, крепких и прочных, способных сражаться даже с космическими ветрами и завихрениями энергий живых и мертвых миров, никакая буря не была бы страшна… Но думать об этом не стоит. Итер трясет головой, натягивает кривую улыбку и продолжает идти за Сяо след в след. Сяо не оступается, не оборачивается, и кажется даже, что ни мгновения не задумывается над выбором дороги — будто все вершины и скалы Ли Юэ Сяо знает душой и сердцем... Может быть, так и есть — любой бы запомнил до мельчайших деталей место, которое защищает тысячи лет. Сяо лишь иногда замирает, будто прислушиваясь к рокоту старых камней, завываниям все усиливающегося ветра и песни капель. А может и в самом деле слушает — но Итер уже не раз и не два сталкивался с людьми, которые слышат и чувствуют больше. Адепту подобное и вовсе должно казаться естественным. Сяо вдруг хватает Итера за плечо и тянет в сторону, прочь от почти безопасной и даже не слишком узкой дороги. Итер и сказать ничего не успевает, лишь щелкает зубами и давится воздухом — Сяо протаскивает его сквозь пространство, так резко и неожиданно, что Итеру от этого действительно некомфортно и как-то даже больно. Зато после, когда перед глазами перестает темнеть, а легкие вновь начинают дышать, а не сгорать в агонии, Итер понимает, что больше идти никуда не надо. Пещера с узким проходом надежно защищает от ветра и влаги, от камнепада и молний. Сяо стоит у самого входа, жесткий и напряженный, как струна, что вот-вот оборвется. Итер не хочет его беспокоить и отрывать от наблюдений — он давно понял, что далеко не всегда в таких случаях стоит возвращать Сяо в реальность. В конце концов, все это время Сяо прекрасно справлялся со своими проблемами сам. Итер садится на плоский камень, оглядывается по сторонам. Здесь нет ни дерева, ни места чтобы развести огонь — да и если бы было, у самого Итера еще нет элементальных сил пиро, а огниво или тычинки пылающих цветов он уже и не помнит, когда в последний раз брал с собой. Они пережидают грозу в тишине: Итер сидя и от скуки чертя на стене хаотичные линии, а Сяо… Сяо просто стоит у прохода, не пропуская собой ни ветер с дождем, ни слабый отсвет скрытого за тучами заката. По крайней мере, Итер думает, что должен быть закат. Паймон наверняка бы сказала точнее. Наверное, Сяо думает, что таким образом защищает лучше всего. Он все еще не привык, что может быть с Итером действительно близко — и не бояться, что сам Итер падет под влиянием оскверненных энергий. Итер, наверное, позвал бы Сяо к себе, обнял бы, уткнулся носом во влажные, чуть вьющиеся волосы-перья… но нет. Он не хочет никого ломать или заставлять — как не хочет никому обещать вечность любви и верности. В конце концов, рано или поздно Итеру придется покинуть Тейват — и если не на собственных крыльях, то как-нибудь иначе. Это одна их немногих вещей, в которой он уверен — или пытается быть уверенным — и гонит прочь любые сомнения. Итер не знает, сколько проходит часов, когда Сяо наконец отмирает, превращается из ледяной статуи обратно в живое и теплое существо. Но все еще не оборачивается, говорит куда-то в пустоту: — Буря прошла. Но я все равно переждал бы ночь. Голос Сяо звучит хрипловато, но ровно. Может быть, ему тоже не хочется уходить, может ему тоже хочется быть рядом столько, сколько возможно… Может быть, Сяо хочет, чтобы Итер попросил его остаться. Итер попросит — но не словами. Среди адептов Ли Юэ нет никого, кто бы верил словам и только словам. Итер встает, разминает затекшие ноги, и медленно, почти крадучись подходит к Сяо. Он не тешит себя иллюзией, что Сяо с его острым слухом и рефлексами древней магической твари, с его навыками и предназначением, подобного не заметит. Сяо уже наверняка все понял еще в тот миг, когда подобная мысль посетила Итера — и все же не двигается с места, позволяет подойти, коснуться ладонями плеч, провести вниз, вдоль позвоночника, прижаться грудью к напряженной спине и обнять так крепко, как Итер только может. Сяо не сопротивляется, но и не расслабляется… А затем вздыхает как-то шумно и обмякает, касается затянутыми в перчатку пальцами обнаженных кистей Итера. И этого достаточно. Итер кладет подбородок на чужое плечо — это несложно, у них почти одинаковый рост, Сяо наверное даже ниже, — и смотрит сквозь узкую расщелину на горы и небо. Небо Тейвата прекрасно — даже если оно и ложное. Здесь и сейчас Итеру все равно — ему нравятся как блестят в лунном свете светлые камни гор, как горят звезды, как чистый воздух пахнет грозой… и, конечно, как ощущается под руками жар Сяо. Итер любуется еще немного, а потом замечает что рядом со входом раскинулась небольшая ровная площадка, покрытая травой и чахлым кустарником. — Может быть, выйдем наружу? Сяо в ответ мычит что-то условно-одобрительное и делает шаг вперед, пытаясь вывернуться из объятий. У него не получается, хотя сил у Сяо столько, что он мог бы сломать Итеру все кости… Итер не спорит — Итер идет за ним, не разжимая кольца рук. Они проходят так несколько шагов, пока не становится опасно. Итер отпускает Сяо, смотрит с плохо прикрытой нежностью на то, как тот выбирает лучшую дорогу… Волосы Сяо блестят в звездном свете так же красиво, как блестит короткая, и оттого почти не прибитая к земле, влажная трава. Сяо выходит на середину площадки, поднимает согнутую в локте руку — а затем резко машет ей в сторону, точно крылом. И капли дождя, оставшиеся на траве, подчиняются призванному потоку ветра, взмывают, сливаются воедино и разбиваются где-то о камни внизу. — Жаль, было красиво. Сяо оборачивается на звук и по-птичьи склоняет голову к плечу: — Было мокро. И стало бы холодно. С этим нельзя поспорить — и Итер не собирается возмущаться дальше. В конце концов, на месте Сяо он сделал бы что-то похожее. Итер садится на все еще влажноватую траву и землю, похлопывает рядом, без слов прося Сяо сесть. Тот садится, но не рядом, а где-то сбоку, и вновь начинает всматриваться в темноту. Надо определенно научить Сяо вести короткие, легкие разговоры — но не сейчас. Сейчас Итер чувствует странный покой, спаянный с меланхолией — слишком уж часто сегодня он думает о настоящих полетах, о странствиях между миров и звезд, о порывах космических ветров… Слишком часто он думает о подлинной свободе — и почему-то совсем не вспоминает Люмин. Может быть, дело в грозе, может быть в разделенной на двоих тишине, может быть в одиночестве, которое Итер не может ничем заполнить — и никогда не мог. Он не знает, сколько проходит времени. Он просто любуется звездами (не важно, настоящими или кем-то и для чего-то созданными) подставляет лицо прохладному ветерку, и медленно, ладонь за ладонью придвигается ближе к Сяо. В какой-то момент они почти соприкасаются пальцами, и Итер специально не отрывает глаз от бескрайнего неба. И ловит себя на мысли, что ему нестерпимо хочется напрячь спину, распахнуть крылья — и взлететь к луне и звездам, так далеко, пока хватает сил, пока давно не работавшие мышцы не начнут гореть от усталости… Итер не замечает, как поднимается с земли и подходит почти к самому краю. Ветер ласкает его лицо, играет с одеждой и волосами, и Итер сам чувствует себя ветром, запертым в слабом теле. — У меня были крылья, — говорит в пустоту Итер, неожиданно даже для себя, и Сяо — молчаливая и недвижимая тень — вдруг отмирает и распахивает свои птичьи, зеленоватые во тьме глаза. Итеру немного неловко, но слова уже сорвались с его языка. Он отходит от обрыва на пару шагов, оборачивается через плечо и смотрит на то, как едва различимо меняется язык тела Сяо. Сяо косится... с интересом. Поднимается, точно гибкий, бесшумный хищник, способный двигаться, не беспокоя ни одной травинки. Сяо подходит в один плавный, растянутый в вечность шаг — и вновь замирает статуей. Лишь живые глаза и легкие движения плеч и груди при дыхании, напоминают что Сяо выточен не из камня, но рожден из плоти и крови. Итер почти ждет от него жалости, сочувствия или касаний у лопаток — но ошибается. Сяо не человек — крыльями его не удивишь... наверное. Он усмехается и поворачивается к Сяо спиной — ему не хочется видеть на лице Сяо унижающую жалость. Сяо тянется к Итеру, но останавливает руку, обрывает движение у чужих волос. — Было больно? Голос его звучит непривычно глухо. Итер вновь усмехается — еще злее и жестче. Он мог бы сказать многое — о том, что даже не почувствовал под болью во всем теле, что не заметил в горячке боя, что утрата связи с сестрой куда больнее, чем утрата любой конечности... Но лгать Итер не хочет — не Сяо. А слов, в которых не будет ни кокетства, ни лжи, у Итера нет. Поэтому он поворачивается и отвечает — так же сухо и просто, глядя глаза в глаза, как обычно говорит Сяо: — Да. Сяо моргает, медленно, по-птичьи... — Я знаю. — говорит Сяо, все же приобнимая Итера одной рукой, касаясь кончиками пальцев чужих лопаток — и безошибочно находя шрамы. — Боль — это хорошо. Это гарантия того, что ты не забудешь — и никогда не спутаешь парение и полет. Сяо выглядит все той же холодной, неизмеримо древней статуей — злиться на него бессмысленно. Но Итер все равно зол. Хлесткая — и совсем ненужная — жестокость слов неожиданно раздражает. Будто бы Итер не знал, с кем хочет делить часы счастья и отдыха, будто его вообще хоть когда-то интересовали партнеры, способные на действительно крепкие и нормальные отношения. Он знал. Но он переполнен болью и тоской — и сейчас, когда его душа отчего-то полна смятений, застарелые, запрятанные глубоко чувства переливаются через край. — Откуда тебе знать, Сяо, что боль лучше? — Потому что для “Сяо” боль — единственная связь с тем, кем он был раньше. Сяо безмолвно отступает назад и обжигает Итера льдистым, зовущим взглядом. И Итер идет за ним и молчит тоже. Ночь тиха — в ней лишь звуки, присущие ночным горам. Сяо отходит подальше от края и от камней, огибает кривые кустарники, не оборачиваясь на Итера. Ему и не нужно — Итер быстр и не отстает, да и расстояния на этой горной вершине не особо большие. Наконец Сяо замирает — и поднимает голову к небу. Звезды над ним красивы, но — Итер вдруг понимает это так же четко, как и любую другую очевидную вещь, — мертвы. — Я знаю все о боли, Итер. Я знаю ее вкус и знаю вкус отравленных болью снов. И еще я знаю, что у человека нет и не может быть крыльев. И это преимущество их вида. Голос Сяо тих и певуч, и в звуках их Итер слышит вой ветра, неукротимую бурю, птичий клекот и скрежет когтей по камню… Сяо меняется вдруг — внезапно и резко, и уследить за его превращением невозможно. Вот перед Итером стоит Сяо — знакомый и родной несмотря на всю жесткость и холодность... и вот вместо него — божественный зверь, сотканный из тьмы, когтей, перьев и ярости. Прежде Итер не видел, чтобы Сяо менял свою форму. И сейчас, в ночном мраке, он не может разглядеть всех деталей. Сяо — гигантская хищная птица, и перья его черны и отливают зеленью, и зеленью же отливают горящие во тьме глаза. Сяо распахивает крылья — огромные, каждым из которых, наверное, мог бы переломать человеку все кости, — будто бы хочет взлететь... и не взлетает. Итер приглядывается и видит: одно из крыльев слишком напряжено — и подрагивает неровно, будто не может раскрыться полностью. — Когда-то мое оперение горело золотом, — клокочет Сяо, едва размыкая то, что должно быть ртом. Итер видит лишь ряды зубов и блеск чего-то похожего на клюв. Голос Сяо звучит будто бы отовсюду: так же, как у других Адептов в форме божественных зверей. Им не нужно открывать рот, чтобы говорить. — Я не знал ни боли, ни битв, ни лжи. Когда-то мои крылья могли поднять шторм и вызвать бурю. Когда-то я мог долететь до звезд — и обратно. Тот, кто был до Моракса сделал это, чтобы я не сумел сбежать. Итер несмело протягивает руку и зарывается пальцами в сотканные из черного ветра перья. Вспышка гнева и раздражения прошла почти тут же, растаяла, как тают в пальцах чужие перья. Извиняться Итер не собирается — не за что. Как и Сяо перед ним не за что извиняться. Мгновения, что Итер перебирает перья в сломанном крыле, по ощущениям тянутся вечность. Итер не против продлить бы их еще, но Сяо — почти бесформенная в ночной тьме фигура — отходит, разрывая контакт. — Я ненавижу эту форму, — выдыхает сквозь зубы Сяо и складывает начавшие тлеть крылья. Он возвращается в привычный вид быстро, даже быстрее, чем превращался в зверя. Только глаза еще долго горят не столько золотом, сколько зеленью — но и эти отблески силы пропадают неуловимо человеческому глазу. И глазам Итера, очевидно, тоже эти метаморфозы не захватить. — Иногда я завидую людям, — говорит Итер, чтобы разбить неловкую тишину и вернуть то хрупкое чувство принятия и доверия. Потому что он знает — они оба знают — если сейчас не сказать всего, уже никогда сказать не получится. Сяо смотрит непонимающе, щурит свои колдовские, изжелта-зеленые глаза… Наверное, для кого-то вроде Сяо это действительно звучит странно. Итер почти ничем не отличается от местных людей — и в родном мире они с Люмин тоже считались более чем обычными… — Они рождаются, не имея ничего, кроме призрачной возможности зачерпнуть в ладони немного силы. Но даже так, вопреки всему, даже если звезды рождения неподходящи для обретения глаза бога… Они продолжают пытаться достичь невозможного. Они не могут летать, но создают планеры — и много других чудесных вещей в других мирах. Они не могут жить долго, но стремятся продлить свою жизнь — или прожить ее коротко, но максимально ярко. Они слабы, и в слабостях своих они находят силу. А кому-то, у кого была сила — и у кого ее вдруг отняли… — …Ты не свыкся со слабостью — и с тем, что никогда не вернешь утраченное. “И не свыкнешься, — говорит Сяо не словами, но взглядом. — Я не знаю никого, кто мог бы с подобным искренне смириться.” — Знаешь, иногда я проклинаю тот день, когда узнал о существовании планеров. Иногда я хочу сжечь собственный — потому что ты прав. Я никогда не забуду разницу между парением и полетом. И едва ли теперь смогу ее преодолеть. И мне… мне недостаточно того, что я не лечу — но и не падаю. Если бы это был кто-то другой, не Сяо, он наверняка бросился бы спорить или утешать… Но Итер такого даже Паймон не рассказал — и, наверное, никому кроме Сяо рассказать и не смог бы. Может, Альбедо — но не о чувствах, темных и горьких, а лишь о существовании в прошлом крыльев. От Сяо Итер ждет задумчивое молчание, но Сяо удивляет его в который раз за эту странную ночь… Ночь, о которой Итер тоже никогда и никому не расскажет. — Я научился держать свое человеческое тело в воздухе без крыльев. Я научился перемещаться вместе с ветром — и заставлять его рваться туда, куда нужно мне. Это не полет. Но и не парение. Просто… другое. Иногда возможности не упасть — уже достаточно. А затем добавляет, будто бы до последнего подбирая слова и сомневаясь, стоит ли вообще говорить: — Адепту измениться намного сложнее, чем… кому-то еще. “Ты тоже найдешь другие пути. Ты сможешь преодолеть свою слабость. Потому что ты не Адепт, чтобы оставаться неизменным до самых последних дней. У тебя тело божества — и дух смертного.” — слышит Итер в чужом тоне и чужом молчании. Больше они не говорят ни слова: Итер садится на камни, подгибая под себя ногу, и Сяо садится тоже, но на камень повыше. Возможно, чтобы видеть дальше, чтобы первым поймать лучи восходящего солнца. А может быть, просто так. Итер ловит чужой взгляд — почти золотой, почти солнечно-теплый. Сяо полон уверенности — и чего-то похожего на надежду и веру в лучшее, если бы Сяо вообще знал, что эти слова существуют. Может быть, Сяо прав. Может быть, в самом деле невозможно страдать — и беспокоиться вечно. Может быть, Итер сможет приспособиться — и измениться, пройти сквозь пламя и стать сильнее и лучше. Но Итер не хочет об этом думать. Он не хочет признавать, что уже никогда не станет тем, кем был до Тейвата. Ему отчаянно хочется верить, что однажды они с сестрой просто покинут этот мир, оставив за спинами и сожаления, и века боли и тьмы. Ему хочется верить, что и он, и Люмин пройдут сквозь Тейват неизменными — так же, как прежде проходили через десятки миров. Ему хочется забыть, что вся эта вера — ложь. Ему хочется забыть разницу между парением и полетом.