Причины не общаться с Ференцом Листом

Париж — совершенно удивительный город, ну кто не согласится с этой простой истиной? Верно, никто. Людные улицы и проспекты, статуи, памятники, аллеи и парки, фонтаны и каналы — все это — совершенно удивительно. Впервые видя Париж, маленький Фрыцк находится в таком восторге, что от радости убегает вперед, дальше от пытающейся остановить семьи, чтобы разделить это счастье лишь с собой. Нервно оглядываясь, он сбавляет темп на шаг, стараясь отдышаться как можно скорее, и, поглядев по сторонам на отнюдь не знакомые вывески, высоких людей во фраках, что так и хотели остановиться подле, и зеленые деревца, воодушевленно хлопает в ладошки. «Краса!» Заворачивая в ближайшую арку здания, Фредерик, шагая большими зигзагами и взирая на французское небо, доходит до ближайшей свободной скамейки и, опасливо поглядывая на немногочисленных прохожих, садится на краешек. «Краса!» Солнце печет не сильно, но достаточно, чтобы прохлада не чувствовалась и даже не вспоминалась в эти чудесные дни, легкий теплый ветерок раздувает длинные кудряшки и слегка щекочет рубашкой. Фредерик продвигается до спинки скамейки, забираясь на нее с ногами, поджимая их ладонями, и принимается рассматривать Париж. Париж предстает перед ним маленькой частью зеленого сада, тихим отдаленным щебетанием здешних птиц и толпой играющих мальчишек вдалеке. «Вот бы жить тут. Одному-одному». Фрыцк склоняет головку вбок, находя забавным действия сверстников, но чувствуя слишком сильную дрожь, чтобы подойти. Осалив одного из парнишек, что искрометно убегал за ближайшее дерево, дети направляются в противоположную сторону, поднимая пронзительный вопль. Прохожие лишь посмеиваются, вероятно, вспоминая свое яркое детство, но маленький Фредерик слишком юн для таких терзаний. Переводя внимание то на солнышко, то за кричащую ораву. Слегка погрустнев, мальчик поджимает губу, упираясь локтями в колени. — Сидишь, — слышится ломаный французский откуда-то с другой части скамьи. Вздрогнув, Фредерик сжимается и поворачивает голову в сторону голоса, видя перед собой такого же мальчика, как и он. Светлоглазый, с волосами чуть ниже плеч — как думает Фрыцк, но даже так явно не выше — и в легкой рубашонке, рукава которой были явно настолько подвернуты, что слов нет, мальчуган радостно улыбается, жмурясь от солнца, и глядит Фредерику прямо в глаза, от чего тот еще больше ежится. — Не понимаешь? — Понимаю… — запинаясь, выдает поляк, оглядывая странного мальчишку еще пару раз. — Ты кто? — Я? Я человек, — заливается смехом парнишка, придвигаясь чуть ближе по лавке, — Ференц, — он протягивает маленькую ладошку с непропорционально длинными пальцами Фредерику. Тот секундно соображает, что происходит, и ответно протягивает свою, пожимая в приветствии. — Язык проглотил? — Ничего я не глотал. Не-очень-прият-но, Фредерик, — дерзко отвечает он, уже позабыв и о птицах, и о саде, и о «красе». — Ты ведь не здешний? — Фрыцк молчаливо кивает, поворачиваясь телом в сторону новоиспеченного друга. — По тебе видно. — А сам-то? — Ну я тоже, — закатывает глаза он, усмехаясь. — Ты впервые тут? Давай играть: я говорю что-то о тебе, а ты… Отвечаешь, правда это или я соврал. Я очень честный мальчик, ты еще узнаешь, — Ференц горделиво выпячивает грудь, отчего Шопен впервые заходится хохотом. Взглянув на него, мальчишка подхватывает веселье, и теперь не те бегуны, а уже они вдвоем смущают прохожих теплыми воспоминаниями. — Так вот. Через много-много лет ты приедешь сюда, и я буду тебя ждать, сколько бы ни потребовалось. И тогда мы с тобой… — Фредерик! — слышится грозный бас Николя Шопена со стороны арки. Фредерик кидает испуганный взгляд на опешившего Ференца и, подрываясь в мгновение ока, пускается со всех ног. Видя Париж во второй раз, юный Шопен уже не заходится в радости. Он стал тем самым прохожим, вспоминающим теплые моменты детства, и это его гложет. Проходя по смутно знакомой улице, Фредерик с надеждой — на чудо, видимо — направляется к арке. Многое изменилось, думает поляк, многое: во мне, и в Париже. И в тебе, мой дорогой друг, многое изменится. Лишь одна лавка стоит на том же месте, лишь чуть более загороженная кустарничками сзади. Пустота. Медленно выдыхая, Фредерик присаживается, сразу пододвигаюсь к спинке скамьи, и, скрестив руки, мысленно испытывая дежавю, замечает по ту сторону сада маленьких бегающих ребят. — Извините, — Фредерик поднимает глаза, сердце начинает биться чаще, но напрасно — незнакомая кудрявая девушка с волнением смотрит на него, пытаясь понять, стоит ли продолжать, — извините, вы не знаете, где здесь салон мадам Руже? — Простите, не знаю чести знать — я не здешний. А что же, у мадам какой праздник? — воодушевившись, вопрошает он: не зря всегда мечтал посетить парижские салоны, такая возможность лишь из-за стеснительности не пропадет. — О, да, выступает любимец французской публики. Если желаете, можем поискать вместе, — явно флиртуя, предлагает девушка, рассчитывая на положительный ответ. Кое-как добравшись до салона и наконец отвязавшись от прилипчивой особы, Фредерик вдыхает полной грудью, осматривая прекрасное убранство. Громкая толпа стихает, и вдруг он отчетливо слышит первые тихие ноты, заставляющие поляка прийти в шок. Бушующая, стремительная метель, обволакивая все вокруг в прозрачно-белый оттенок, мешая нормальному обзору. И ведь даже глупому человеку с самого начала будет понятно, что так старается передать композитор. Шопен не видит рук, но слышит, что они расходятся в разные стороны. Звучат громкие аккорды, и метель вновь появляется из-под его пальцев, но, кажется, совсем другая, не похожая на старую. Кажется, выпав из реальности на несколько минут, он возвращается, лишь когда толпа заходится в аплодисментах. Пианист-виртуоз встает из-за банкетки, оглядываясь по сторонам, и, завидев Фредерика, лицо его резко меняется. Стрельнув глазами, мол, стойте, прошу, он, пробираясь сквозь людей, норовивших остановить и заболтать, приближается к Фредерику, что готов умереть прямо на месте. Ференц.