Причины не общаться с Ференцом Листом

Кажется, не было еще ни одного человека в целом Париже, которого бы не обнял или которому бы не пожал руки Ференц Лист. Он, «в очередные приливы чувств и эмоций», всегда лез ко всем, широко раскрыв руки или протянув одну из них. И не было ни одного человека, который лишний раз не указал бы ему на это — пускай даже с насмешкой или с укором. И каждый раз от этого Лист позорно краснел и рассыпался в извинениях. Последней точкой стала д’Агу, которая всякий раз мягко отталкивала его от объятий, жестко разрезая ему сердце. — Ференц, ваши объятия слишком крепки для меня. — смеялась она, прикрываясь веером и, видимо, даже не догадываясь о том, насколько больно делает ему одними словами. В конечном итоге Листу приходилось болезненно заламывать руки за спиной, чтобы лишний раз не тянутся ближе к людям. Неловко и виновато. С другой же стороны, не было еще ни одного человека в целом Париже, которого бы обнял Фредерик Шопен по собственной воле и желанию. Поляк нервно отодвигался от любых объятий, нехотя совершая их лишь в крайней необходимости. И если большинство, может и все, знакомые и друзья прекрасно понимали, прощали и принимали нетактильного, даже пугливого Фредерика, то незнакомые так и норовили прижаться своим телом. Последней точкой стала д’Агу, которая всякий раз мягко прельщала к себе за плечи, протягивала свою маленькую ручку при встрече и, как бы невзначай, прикасалась при смехе. Словно не чувствуя чужую тактичную холодность, невозможную сказать, она так и липла, побуждая собою к подобным действиям других незнакомых поляку людей. На одном из вечеров у д’Агу Ференц привычно потянулся, чтобы прижать Мари к себе в объятия и наконец вновь почувствовать тепло близкого человека, но, вспомнив ее жестокое нежелание чувствовать на себе «крупные и сильные руки», заломал их себе же за спину, ограничившись простым кивком головы, на который, впрочем, не обратили внимания. — Добрый вечер, мадам. — улыбнулся он, хоть как-то стараясь оповестить девушку о своем присутствии. — Добрый вечер, Ференц. — Мари едва ли повернула к нему голову от дам, с которыми разговаривала. Лист виновато усмехнулся сам с себя и отошел в сторону, оглядывая присутствующих и тяжело вздыхая. Да уж. Фредерик неловко стоял в углу залы, наслаждаясь одиночеством, как вдруг заметил мрачного, словно тучу, друга. Став невольным наблюдателем чужого странного для него поведения, он сдвинулся с места и направился напрямую к тому, перехватывая неподалеку от стены. — Мсье Лист, — он нервно усмехнулся, теребя руками подол, — это вы, какое счастье. — Я тоже рад вас видеть, дорогой друг, — слегка оживился он, но мрачная тень до сих пор оставалась где-то над телом, наводя Фредерика на множество совсем разных мыслей. — Что-то случилось, выглядите… Понуро? — как можно завуалированнее начал поляк, продолжая движение к одному из тихих углов залы, где виднелась кушетка. Шум разрывал пространство, абстрагируя от всего, но Ференц все же взял себя в руки. — Нет, все хорошо, мсье Шопен, благодарю вас. — Лист, удивленный таким внезапным волнением со стороны всегда саркастичного и закрытого друга, даже попытался улыбнуться, что вышло просто премерзко: натянутая улыбка явно не шла к лицу, раз Фредерик посмотрел на него, как на умалишенного. — Вы не выглядите на «хорошо», мсье Лист. — осторожно заметил Фредерик, наконец доходя до кушетки и присаживаясь на ее край. Ференц опустился рядом, смотря куда-то перед собой и тяжело вздыхая. Руки, за неимением дела, он сцепил в замок и сжал до побеления. — Полно вам, я просто вымотан. — кивнул он головой, искоса взглянув на друга и слабо улыбнувшись. Фредерик понуро обвел друга взглядом, пытаясь остановить почему-то перешедшее на пляску смерти сердце, то пропускающее удар, то наверстывающее по два. Лезть в личное, вроде как, не его стезя, но здесь это было необходимым. — Мсье… Лист, что с вами, вы можете довериться мне, поверьте, — он уверенно смотрел в светлые глаза, до сих пор видя в них легкое недоверие и непонимание. — Что вас так потревожило? — Дорогой Шопен, — венгр тяжело вздохнул, облокотившись спиной на стену позади и обхватив себя руками в подобии объятий. — Вам не стоит слушать столь унылые рассказы, ваше-… Никому не стоит это слушать. — он наигранно весело улыбается, отворачивая взгляд к разношерстной толпе. Шопен не настаивал: по себе знал, что не стоит. Он лишь внимательно разглядывал Листа, чьи глаза смотрели куда угодно, но только не на него самого. Что же могло такого произойти, что вечно громкий и веселый Ференц так притих? — Кажется, лучше было бы вернуться к ним, не находите? — венгр кивнул головой в сторону толпы, вполоборота взглянув на поляка. — Мсье Лист. — отчеканил Шопен, приковывая к себе наконец внимание Листа полностью. — Я вас не узнаю. — Так бывает, милейший. — спокойно пожал плечами в ответ, разочарованно хмыкнув. Стандарты разорвались напополам, его идеальный образ расплылся на глазах. Он крепче стиснул руками свои предплечья. — Так бывает… Фредерик уставился на поблескивающую люстру, уходя в свои мысли, краем глаза наблюдая за венгром. Тот лишь сидел и не собирался уходить — уже хорошо, если бы он сбежал, догнать его для поляка не представлялось бы возможным; заострив внимание на поведении рук, Шопен начал прокручивать в голове лишь одну мысль, которая с каждым разом становилась все более правдоподобной. — Д’Агу? — отрывисто спросил он, наблюдая за чужим смущением. — Нет-нет, что вы… Она не виновата, это лишь моя вина. Фредерик неожиданно поднялся с кушетки, чем удивил венгра, видимо, подумавшего, что он разочаровался в унылом собеседнике и даже со своей нелюбовью к шумным местам выбрал толпу. Но нет, переборов себя, Фредерик лишь протягивает ему руку, предлагая помощь, чтобы встать. Лист удивленно смотрит на протянутую руку, потом на Шопена, и снова на руку. Выпав из реальности на пару секунд, он спохватывается только тогда, когда слышит чужой мягкий смешок. Он вкладывает свою ладонь в чужую, ощущая желанное столько времени тепло, и поднимается на ноги. В глазах загорается едва ли не детская радость от простого прикосновения, и он с благодарностью смотрит на друга. — Вам не кажется, что тут слишком шумно? — спрашивает Ференц, краем уха прислушиваясь к гудящим разговорам и тем самым пытаясь отвлечь Фредерика от самого себя. — Хорошо бы нам прогуляться, как считаете? — Да, почему нет. — быстро соглашается поляк, и они, петляя между людьми (Ференц даже обменивается с некоторыми парой фраз, скорее из привычки), вырываются на прохладную улицу. Завернув в округлый дворик какого-то дома, не менее обеспокоенный Фредерик доводит их до одной из скамей, затевая продолжить оборванный разговор. Ференц вновь огибает руки вокруг себя, но выглядит уже более живым, чем в салоне. — Так что скажете, друг?.. — О чем? — воодушевленно спрашивает венгр, разворачиваясь в пол-оборота к поляку. Легкая прохлада невозможно как к стати. — Что вас смутило на вечере? — Фредерик вновь пересиливает себя, сбивчивыми движениями вытягивая руку и кладя ее Ференцу на плече, таким образом притягивая его чуть ближе и заставляя уставить на себя очи. Он очень надеется, что венгр не услышит его сложного тяжелого дыхания, а если и услышит, не сакцентирует на этом внимания, иначе придется провалиться сквозь землю. Ференц томно сопит, сглатывая нервный ком в горле, и наконец расслабляет плечи под чужой рукой; он доверяет Фредерику, каким бы он ни был, но страх пока одерживает победу в битве между ними двумя. — Довольно трудно протягивать руки навстречу тем, кто от вас почти что убегает. — поверхностно объясняет он, отводя глаза и стыдливо улыбаясь. Это все выглядит — да и звучит — очень неловко и при этом важно для него. Вот только бы это еще оказалось важным для Шопена… Фредерик выгибает бровь, но молчит: не до конца понимает, что хочет этим ему сказать Ференц, который сейчас больше всего хочет или исчезнуть, или спрятаться, чтобы никто больше никогда и ни за что не решил проводить с ним такие беседы. — Я бы не сказал, что от вас убегают. — прерывает молчание поляк, подталкивая венгра к сути. — Я… Не это имел ввиду. — вздыхает Лист, но все равно расплывается в слабой насмехающейся улыбке. — Знаете, они считают меня странным. Говорят, что я все еще ребенок, раз при каждой встрече мне нужно лично обнять всех. — правда звучит слишком комично, отчего Ференц закрывает лицо руками и склоняется вперед, отчего голос его звучит приглушенно и более невнятно. — И Мари точно такого же мнения. Но от нее это слышать больнее всего. Он резко отнимается руки от лица и откидывается на спинку скамьи, больно ударяясь. Лист заглядывает в глаза Шопену, ожидая встретить там непонимание или хоть какое-нибудь презрение — что-нибудь привычное во взгляде для Фредерика — но видит лишь беспокойство и заинтересованность. Это пугает и радует одновременно. — Дорогой Лист… Ференц, я могу называть… Вас так ведь? — Ференц смущенно кивает, заставляя продолжить мысль. — Ференц, вы не являетесь таковым. Вы не ребенок, даже при наличие такой особенности. Это не плохо, это не делает вáс, — акцентирует он, — плохим человеком, не делает хорошим. Вы просто… Вы. И этого не отнять. Близкие люди никогда не должны говорить вам что-то обратное, прошу, запомните, и цените себя… — прочувствовав собственную речь, Фредерик, запыхавшись, кладет руки на колени и подается вперед, глядя на друга снизу вверх. Ференц, опешевши, кажется, даже не дышит. Слова золотой скрежалью вбились в душу, заставив всего за пару минут переосмыслить себя. Нервный ком вновь подступает к горлу, заставляя течь скупые слезы, что тут же стирают тыльной стороной ладони и резко отворачиваются спиной к говорящему.