Причины не общаться с Ференцом Листом

      Аккуратно ступая ногой под зимний хруст, юноша нагибается, захватывает снег в «ковш» сведенных рук, по пути формируя кругленький снежок, и, прицелившись, запускает его другу прямо в спину. Снежок разлетается в разные стороны, попадая и на неприкрытую макушку мальчишки, что грозно оборачивается, открывая рот в немом негодовании. Даже не думая, он вмиг оказывается на корточках, воплощая свой план мести, и замахом забрасывает ответный «снаряд», шустро поднимаясь на ноги и начиная бежать в сторону развеселившегося во всю Ференца.       Заливистый смех разражается во всю белую равнину. Мальчишка, стараясь не загребать ботинками, поддается игре и сломя голову несется в противоположную сторону, огибая большие горы снега. Иногда останавливаясь, чтобы дать противнику хоть мизерный шанс, чего тот, кстати, не замечает, пока не оказывается впереди Ференца, направляющего вниз, к реке. Не рассчитав силы, Фредерик неожиданно оступается и летит животом в сугроб, запрокидывая ноги, согнутые в коленках, назад. Лист сгибается пополам, держась за живот, и, разбежавшись, кидается в снег рядом с другом, отряхивая засыпанное лицо ладонью и переворачивая набок. Натыкаясь на направленный на себя взгляд, Ференц становится на колени, стараясь столкнуть лежащего на спине Фредерика на живот, но тот, видя такие старания, делает это сам, отчего не ожидавшей мальчишка валится на него.       Снег начинает идти с неба, и Ференц, смутившись, быстро отстраняется, вновь оказываясь на коленях, и загребает руками снег, кидая его вверх, словно опавшие листья зимой. Поморщив нос и слегка сместившись от таких деяний, Шопен расплывается в умильной улыбке под смех друга.       «Что же ты лежишь?» — «Протестую против того, что ты делал из нас снеговиков», — саркастично хмыкает Фрыцк, легко ударяя друга по бедру. — «Я вижу, что ты не сильно-то и против!» — издали слышится лязганье саней и громкий топот. Мальчики садятся в снег, не понимая, где же здесь может быть дорога, но скоро их вопрос находит ответ, и тройка лошадей мчит почти около них, направляясь в шумную под праздник коммуну близ Якобсхофа. Ференц внимательно прислушивается к звукам, стараясь уловить хоть какую-то интересную мелодию, что можно было бы интерпретировать на бумагу, но почти сразу сдается, решив оставить сие на потом. Переглянувшись, они решают двигать к дому, и то закат уже не за горами.       Так как родная сердцу коммуна принадлежит к числу тех, где проводятся Рождественские ярмарки, народу здесь — пруд пруди. Хоть ярмарки прикрыты после полудня в Сочельник, все в округе все равно любыми способами желают преобресть праздничные пряники, игрушки и разные подарки для родных и друзей, что приехали погостить. Но у продумчивого Ференца коробочка для друга стоит уже давно, пылясь под кроватью (нет, конечно, убираться — он убирается, но даже трогать ее раньше времени боится, лишь аккуратно сдувая пылинки, сидя на коленях).       Начиная чувствовать голод по мере приближения к дому, друзья, чуть попритихнув, болтают о своем. Ференц как можно тише толкает дверь, пропуская Фредерика вперед, и также тихо закрывает ее, чтобы ни дай Бог кто-то услышал. Скидывая с себя верхнюю одежду при входе, они пытаются проникнуть на второй этаж — к своим комнатам — незамеченными, но все же это им не удается. Останавливая беглецов на лестнице, отец венгра чуть ли не за шкирку спускает ребят вниз, к столу, чтобы те помогли домашним.       Вот уже расстелена скатерть, что знакома Ференцу еще с весны, горят свечи, стоят блюда, так и маня к себе не евших с утра гостей, по бокалам разлито вино. Жестом приглашая семью и друзей к столу, Адам занимает место во главе. Венгр слегка толкает отчего-то растерянного друга под бок, и тот, улыбнувшись в ответ, переводит взгляд на свою тарелку. Со всех сторон слышится лязганье посуды и тихие шорохи, слышится неожиданный аромат вишень, так сладко распространяющийся по зале. Вынужденные сидеть до конца вечера женщины выглядят, впрочем, совсем не противящимися сему, а мужчины, исключая Ференца и Фрыцка, что незаметно для взрослых играются друг с другом — спасибо, что не с едой, — лишь трепещут вокруг.       Обмазав ложкой меда губы, Ференц закрывает лицо рукой от взрослых, отворачиваясь к Фредерику и толкая его под локоть. Тот переводит взгляд на него, вначале не замечая подвоха, но после пары причмокиваний губами, сведенными трубочкой и вновь расслабленными, округляет глаза, вспоминая недавно прочтенное в книге придание. Рассмеявшись с такой забавной реакции, венгр слизывает мед, пытаясь сдержать в себе смех, но это получается плохо, и, увидев на себе грозных глаза всего стола, замолкает, с напыщенной серьезностью возвращаясь к еде.       Почти полночь. С улицы слышится звон часовни, и, если выглянуть в окно, можно будет увидеть толпы людей, направляющихся на службу. Семья Ференца и семья Фредерика, включая всех трех сестер и его самого, не были исключением и исключением стать не собирались, торопливо одеваясь для выхода на холод. Дверь закрывается за последним домочадцем, которым, как же неожиданно, оказывается провинившийся за столом венгр, наказанный отцом, и они мирно вливаются в веселящийся потом, идущий к часовне. Заметив отсутствие друга, Фредерик останавливается, пропуская всех вперед, и, наконец увидев нужного человека, подстраивается под ход.       Они так и остаются позади толпы даже внутри помещения. Здесь царит совсем другая атмосфера: что-то слишком высокое, слишком непонятное, чтобы схватить и притянуть ближе. Занимая последнюю скамью под озирающиеся взгляды семей, что, как кажется ребятам, кивают головой, они затихают, стараясь не заснуть. По прошествии половины службы, Ференц озирается на друга, что выглядит довольно вовлеченным, хоть и не до конца понимает слова, и весело толкает его под локоть, таким образом переводя его внимание на себя. Прислоняя палец к губам, «тише», Фредерик кивает в свою сторону, и венгр, как-то по своему истолковав сие действо, кладет голову ему на плечо, чувствуя легкое вздрагивание.       «Письмо? Не смог придумать что-то более оригинальное?» — мягко молвит Фредерик, сидя под чужим одеялом с головой и смотря на владельца этого самого одеяла с конвертом в руках. Тот лишь кивает, не сильно различая, зачем, и, затаив дыхание, смотрит на друга. Конверт оказывается порванным и отброшенным на другую часть кровати. «Ноты?.. Ты…» — чтобы разглядеть написанное приходится все же вылезти на воздух, поднеся бумагу к разожженной свече. Ференц выглядывает из-под одеяла, перекидывая его себе на спину и кутаясь чуть ли не с лицом, смотря, как друг себе под нос напевает пьесу, изредка покачивая вверх-вниз ладонью. Дойдя до момента завязки, Фредерик чуть тормозит глазами, вновь и вновь водя по строкам, не веря себе и другу. Вверх-вниз, вверх. Фредерик медленно озирается на макушку венгра, — единственное, что оказывается видным, расплываясь в улыбке. «Это… Прекрасно. Мне даже не верится, что… Впрочем, в рождественскую ночь все возможно…» — «Это тебе». — Фрыцк шокированно поднимает глаза. «Ференц?» — «Я посвящаю это… Тебе». — Фредерик растерянно прижимает к себе лист, начиная глубоко дышать. Отстраняясь от свечи, он вновь подходит к чужой кровати, смотря на выныривающего из-под одеяла друга, что глядит умильными глазами.       Вновь открывая коробочку, что подарил ему друг, Фрыцк находит в ней что-то, странно замотанное бумагой и перевязанное ленточкой. По форме оно может напоминать лишь долгий стакан… В крайнем случае, цилиндрический сверток. Потянув за один конец ленточки, он разворачивает бумагу, и видит пред собой красную, очень длинную, по сравнению с обычными, свечу, что неожиданно еще и пахнет. Фредерик, сведя брови, подносит ее ближе, как в нос ударяет аромат вишень и чего-то сладкого. Ференц встревоженно смотрит за происходящем из своего укрытия, пока Фредерик не валится на него телом, прижимая к кровати со свечою в руках.       В рождественскую ночь все возможно.