Причины не общаться с Ференцом Листом

Слышится, как молот вколачивает ржавые старые гвозди в деревянную крышку гроба, как плачут люди, окружающие одиноко вырытую могилу. Фредерика Шопена больше нет. Он — мираж, он — иллюзия. Фредерик Шопен умер. Вот только почему-то сердце продолжает биться, а легкие качаются кислородом, когда его сухой гроб опускают на три метра и принимаются засыпать землей сверху. Он слышит, как священник продолжает читать молитву бездушно ровным тоном. А потом наступает затишье. Все кругом темное, темное настолько, что невозможно различить буквально ничего. Грудная клетка нервно вздымается, вновь опускаясь меньше чем через секунду, а глаза распахиваются так широко, что начинают болеть. Даже так — ничего. Воздух постепенно заканчивается, становясь спертым, отчего грудь заходится еще быстрее. Это ли — смерть… Нет. Подсознание начинает кричать, что что-то не так, Фредерик, Фредер-… Фредерик делает попытку сесть, но ничего не выходит. Не выходит… Он сильно толкает кулаками в крышку гроба — на лицо слетает какая-то труха, от которой мужчина, как от огня, одергивается, придвигаясь в другой угол. Черт, кто же ее так засыпал… Шок подкрадывается незаметно, и вот уже вдохнуть не получается и вовсе. Ты умер, умер, не умирав. Ты умрешь здесь, в муках, и никто не узнает, Фредерик. — Помогите! Пожалуйста, помогите! — кричит во все горло, до хрипов, до боли, едва ли бросаясь в конвульсии. Становится тяжелее дышать, воздух горячий и вязкий, не утоляющий жажду. Больно, страшно, тревожно — Шопен кричит громче, барабаня по крышке руками и ногами. Земля просачивается сквозь мелкие щели, в очередной раз напоминая о неизменном исходе. Он знает, что его никто не услышит, он понимает, что отсюда ему больше не выбраться. Он умрет здесь, и никто не узнает о его последних жалких секундах жизни, когда слезы душили, а разбитые в кровь кулаки продолжали судорожно бить заколоченную крышку. — Мать… Отец… Пожалуйста. — всхлипывал он дрожащим и севшим голосом, словно напуганный ребенок, опуская уставшие руки. Они ведь полностью уверены, что их сын мертв. — Я здесь, я-я все еще жив. Пожалуйста, я не хочу умирать так… Сверху что-то падает, больно ударяя по голове… Фредерик подскакивает с кровати, сталкиваясь макушкой сначала с изголовьем, затем с углом тумбочки, и обрушивается на пол, при помощи ног отползая как можно дальше. Поляк вскидывает руками, прижимая их к открытому в немом крике рту, замыкая пальцы, мгновенно зажмуривает глаза и пытается взять себя под контроль. Фредерик, ты умр-… Мужчина сгибается почти пополам, обнимая себя руками под коленями, и нарочно ударяет головой о ноги несколько раз, пока не чувствует боль. Ладони трясутся, передавая тряску и на все тело, и та чуть не доходит до головы… Лоб пульсирует, грудная клетка вновь ходит ходуном, Фредерик. Плечей касаются ладони, заставляя вздрогнуть и поднять голову — напуганный Фредерик замечает не менее напуганного Ференца, присевшего перед ним на колени. Он грустно-обеспокоенно заглядывает в глаза, сжимая пальцами хрупкие вздрагивающие плечи, но ничего не говорит. Ждет. — Я… Меня… — мямлит Шопен и слезы вновь наворачиваются на глаза, грудь заходится частыми мелкими вдохами и выдохами. Вновь видится крышка гроба, вновь слышится стук молотка и плачь людей. Фредерик прячет лицо в коленях и крупно вздрагивает от подступающей паники. — Я здесь. — вдруг ласково шепчет Лист, неуверенно перемещая одну из ладоней на чужой затылок и принимаясь мягко успокаивающе поглаживать. Фредерик едва заметно вздрагивает, но не отстраняется, лишь воротит голову в другую сторону, когда чувствует чужие пальцы на подбородке, аккуратно пытающиеся поднять взгляд на их обладателя. Сердце колотит слишком сильно, отдавая словно эхом гулом в уши, хоть кажется, что напрямую в мозг. Ференц ждет, не предпринимая никаких поспешных действий: сам он напуган разве чуть меньше самого поляка, никогда такого друга он не вид-… — Ах-к… — бубнит Фредерик сквозь слезы, да еще и прижавшись головою к сгибу локтя; венгр слегка отползает, оказываясь лицом напротив чужого, и молебно глядит на мужчину, продолжая гладит макушку. Тот приподнимает глаза — Ференц ужасается, нет, ошеломляется, бездумно прислоняя Фредерика к себе, отчего тот, не поспев за ним, неправильно расставив колени, падает головою венгру на колени, вновь сжимаясь комочком. Лист осторожно продолжает начатое — мерно поглаживает Шопена по голове, заправляет выбившиеся пряди за ухо и внимательно смотрит на чужой профиль, кажется, совсем застывший. Большая рука приятно скользит по волосам. Фредерик постепенно успокаивается под этими слишком правильными движениями. Никогда и никому бы он не позволил такие вольности по отношению к себе, но почему-то сейчас совершенно не хотелось, чтобы Ференц прекращалась, наоборот: под этими касаниями поляк чувствовал себя даже больше, чем в безопасности. Он медленно переводит взгляд на Листа, без слов пытаясь все объяснить и разрешить, но тому это, кажется, и не надо: он расплывается в слабой улыбке и кивает, на секунду перемещаясь поглаживаниями на острое плечо. — Это все лишь сон, Фредерик, — шепотом лепечет он, чувствуя, как холодные ладони тянутся к нему — вслепую, просто куда-то вверх, и, свободной рукой сжав поляка, начинает медленные размеренные покачивания, словно мужчина, клубочком лежащий подле него, — младенец, испугавшийся собственной руки. Фредерик Шопен здесь. Он — не мираж, он — не иллюзия. Фредерик Шопен жив.