Причины не общаться с Ференцом Листом

Ференц с ужасом глядит на потертый дневник Фредерика в своих руках, дрожащими пальцами перелистывая страницу за страницей и вглядываясь в резкий почерк, то поднимающийся вверх, заходя на верхние строки, то опускающийся и чуть не идущий кругом. Сердце замирает, когда венгр, коснувшись пожелтевшей в уголках бумаге, видит огромные надписи на польском, тысячу раз замазанные растекшимися чернилами. «Все здешние пригороды разрушены, сожжены… Добряк Вилу, вероятно, мертв, остался навеки в окопах. Марсель — в плену. Тот хороший парень с конца улицы — Совиски — тоже в руках этих… Подонков! Пашкевич!.. — Лист припоминает имена, знакомые из разговоров с Фредериком ранее, и глаза его подымаются к небу. — Какая-то сука из Могилева вновь занимает трон первых монархов Европы. Москва правит всем миром! О Господь, существуешь ли Ты? Почему ты здесь и не мстишь им… сколько русских преступлений еще Ты хочешь… или… или ты тоже русский?!.. О мой бедный Отец! Вдруг мой дорогой старик голодает, а мать и не в состоянии купить хлеба? Вдруг сестры и вовсе пали под свирепостью московской солдатни, выпущенной на волю! О отец, что за утешение на твоей старости! — Лист прикрывает дневник, оставляя два пальца как закладку, и нервно сглатывает, вспоминая пустые глаза друга. — Мама! Бедная моя старушка-мама, ты родила дочерей, чтобы увидеть, как русский насилует их до мозга костей!.. Издевательство! Не осквернили ли они даже ее — Эмилии — могилу? Растоптанные и изувеченные, тысячи других трупов лежат над могильной плитой… Что с ней случилось?.. Где она сейчас?.. Вдруг бедная девочка в руках какого-нибудь русского… и этот русский душит ее, убивает, уничтожает! Непонятные польские надписи, выведенные Шопеном словно в состоянии бреда, мешают читать основной текст: рисунки тел с оторванными головами и пистолеты красуются к углу, запугивая незваных читателей. Ах, Жизнь моя, я здесь один; — «Титус», — думает Лист, затаив дыхание. — Приди ко мне, я вытру свои слезы, залечу раны настоящего, напомню тебе о прошлом… о днях, когда не было русских, о днях, когда единственными русскими были несколько человек, которые очень хотели угодить. Я буду смелым ради тебя и не позволю себе этих слабостей, — Лист боится и подумать, сколько страстей пережил бедный Фредерик. Бедный сломленный мальчик, в свои без часа двадцать оказавшийся в западне Европы. От слез болят глаза, жгут изнутри, как и сердце. Никогда не простить мне то, что я не с ними. И ты, ты смеялся над русскими в те дни, потому что я был с тобой… Как твоя мать?.. Та жестокая женщина; моя — такая добрая… Но вдруг у меня ее уже нет, вдруг какой-то русский убил ее, искалечил… Мои сестры сейчас бредят, сопротивляются… Отец в отчаянии, он ничего не может сделать… и я здесь — бесполезный! Здесь с пустыми руками!.. Порой я могу только стонать, страдать и изливать свое отчаяние на пианино!.. Бесполезный.

bezużytecznybezużytecznybezużytecznybezużytecznybezużytecznybezużytecznybezużytecznybezużyteczny

Боже, сотряси же землю, пусть она поглотит людей этого века, пусть самое тяжелое наказание падет на Францию, которая не придет нам на помощь… Кровать, на которую я ложусь… вдруг на ней лежали трупы, лежали… — по спине бегут холодные мурашки, и любой шорох со стороны двери заставляет дрожать. Сегодня меня от этого не тошнит. Разве труп чем-то хуже меня? Труп ничего не знает ни об отце, ни о матери, ни о сестрах, ни о Титусе; у трупа нет возлюбленных, его язык не может поддерживать никаких отношений с теми, кто его окружает — труп так же бесцветен, как я, такой же холодный, как сейчас я холоден ко всему… Часы на башнях Штутгарта отбивают час ночи. Сколько новых трупов появится в мире за эту минуту? Сколько?! Лист сжимает пальцы до больного хруста, судорожно поднимая и опуская руки с дневником: злость растекается по венам, почти добираясь до мозга. Желчь заполоняет тело изнутри. Матери теряют детей, дети теряют матерей… Столько горя по погибшим и столько восторга! Мерзкий труп или порядочный… добродетели и пороки едины, они сестры, когда мертвы. Очевидно, смерть — лучший поступок человека, а что самое худшее? Рождение; это прямая противоположность лучшему. Я прав, что злюсь из-за того, что пришел в этот мир — какая кому-то польза от моего существования? Я не гожусь для человеческих существ, потому что у меня нет ни рыла, ни икр на ногах; а есть ли они у трупа? У трупа тоже нет икр, так что в нем нет ничего от математического братства со смертью… любила ли жизнь меня или она только притворялась? Сложность, которую нужно преодолеть, пережить…

Да, нет, да, нет, нет, да…

Палец за пальцем… Как на ромашке. «Любит?» «Конечно, любит меня, пусть делает, что ей нравится…» — почему бы не прекратить это? Взять и… Лист смотрит пустыми глазами сквозь страницы, ошарашенно обдумывая написанное. Отец! Мама! Где вы? Вы трупы? Какой-то русский сыграл злую шутку… Подождите… Подождите… Но слезы… они так долго не текли… о, так долго, так долго я не мог плакать… как я рад… как несчастен… Рад и несчастен… — Если я несчастен, я не могу радоваться… и все же это так. Это словно сладость… странное состояние, но так бывает с трупом; ему хорошо и нехорошо одновременно. И все это перейдет в более счастливую жизнь, и возрадуется, возжалеет о жизни он, которую покидает, и возгрустит. Должно быть, это то же самое, что я чувствовал, когда перестал плакать. Это было похоже на мгновенную смерть чувств; на мгновение я умер в своем сердце; нет, мое сердце умерло во мне на мгновение. Ах, почему не навсегда!.. Возможно, тогда все это было бы более терпимо… в одиночестве! Одному!.. Нет слов для моего страдания; как я могу вынести это чувс-…» Ференц не успевает дочитать лишь пару строк, пряча дневник себе под локать, когда в комнату входит друг, усталыми пустыми глазами глядя сквозь него. Как труп.