5 утра

      Она ворочается с боку на бок целую ночь напролёт, то просыпаясь, то снова проваливаясь в полузабытьё. Незадолго до рассвета внутренний голос прорывается, предупреждая красными вспышками, что-то идёт не так.       Как правило, он поднимается раньше, выскальзывает тихо, боясь потревожить её. Но сегодня он неосторожный и торопливый. Очередная волна беспокойства затапливает её сонный разум. Протяжный скрип двери в ванную прогоняет последние крупицы сна. Она открывает глаза, по инерции находит часы в сумраке комнаты. Около пяти утра. Жуткие выстрелы грома, разносящиеся отражённым эхом в тишине дома, вызывают тошноту от подкрадывающегося на цыпочках предчувствия.       Раздаётся пронзительная вибрация телефона. От неожиданности она дергается и ударяется головой об изголовье кровати. Потирает ушибленное место и наугад тянется, отыскивая мобильный. На экране высвечивается «Джинни». Столь ранний звонок не может предвещать ничего хорошего. Ранние телефонные звонки — всегда о страхе, о горечи и отчаянии. Она поднимает трубку, слыша плач, и в горле першит, как в детстве, когда они с соседской девочкой пробовали на вкус мел. Она убедила Гермиону, что это полезно для пищеварения. Наверное, это был первый раз, когда она почувствовала себя полнейшей дурой, потому что поверила.       — Началась война, — сквозь всхлипы и слёзы Джинни трудно разобрать слова, ещё труднее поверить в их смысл.       По окончанию второй магической войны Гермиона стала эмоционально нестабильной: повышенная тревожность и беспокойство преследовали её, как ищейки. На самом деле, это мелочь, учитывая то, через что она прошла. Драко, к примеру, до сих пор мучают кошмары, в которых Волан-де-Морт остался жив и временно ушёл в подполье. Плюс в том, что в сложных обстоятельствах Гермиона умеет держать себя в руках, именно поэтому сейчас она может мыслить здраво и скрыть свой страх и дрожь в голосе. Хотя бы перед Джинни.       — Война? Ты уверена?       Этот вопрос так глупо звучит, будто в такой ситуации действительно возможно недопонимание. Они все знали, что война возможна. Не то чтобы эта мысль была безоговорочной, но к неизбежности этого события вели многие причинности. Однако, человек, находясь в здравом уме, априори не хочет верить в такой жизненный расклад, надеясь на очередную незапланированную пересдачу карт.       — Нет, я ни в чём не уверена, — Джинни шмыгает носом. — Просто не хочу верить в такое. Мама прислала патронус: повстанцы напали на военную базу, потерь не счесть. Они с отцом говорят, что это всё неминуемо. Что-то уже началось, Гермиона.       Военные магические базы были организованы семь лет назад. Точнее тогда о них стало известно общественности. Наверное их не расформировали ещё со второй магической войны. Еще одна тайна действующего правительства. Раньше там обучались и служили волшебники, которые в случае мятежей, революций или войны будут защищать мирное население от объединений несогласных.       — Хорошо, Джин, не паникуй. Мы будем собираться, и вы тоже поспешите, — отвечает Гермиона слишком сухо, учитывая пред-апокалиптическое положение. Потому что война не чувствовалась никак иначе.       Ей хотелось успокоить Джинни, помочь ей справится с непреодолимым, но, увы, она никак не могла подобрать слов, облегчающих страх настоящего.        — Мы встретимся на Гриммо?       Гермиона даже не помнит, когда в последний раз была в доме номер двенадцать на площади Гриммо.       Наверное, ещё во время учёбы, когда они прятались от Тома Реддла. Десять лет назад. Не верится, что прошло столько времени.       — Да, — лишь успевает ответить Гермиона, однако в трубке раздаются лишь короткие безжизненные гудки. — На Гриммо.       Она привыкла к покалывающему изнутри яростному вихрю надежды, ведь ей больше нечем утешиться. Когда-то у неё была вера в лучшее, но она исчерпалась во время второй магической, испарилась под жарким гнётом сопротивления вместе с юношеским максимализмом и бесстрашием. Теперь в сосуде, где та должна храниться, осталось три капли на донышке, которые не сыграют роли.       — Что будем делать? — спрашивает Драко, стоя в дверях их ванной комнаты.       — Ты всё слышал? — он утвердительно кивает и отросшая челка падает ему на глаза.       Конечно, он определённо слышал их разговор с Джинни. Дом на Гриммо всегда использовался только в экстренных случаях, а таких давно не бывало. И если в разговоре он был упомянут — значит грозит что-то серьёзное. Они давно были готовы к чему-то такому, новый режим не мог принести ничего другого. Драко как никто другой осуждал новые реалии, в последнюю неделю он был сам не свой. Гермиона полагала что виной работа, Мерлин, как же она ошибалась. Волшебная палочка в его руках материализовалась с такой скоростью при громких звуках, что Гермиона могла поклясться, та стала продолжением его пальцев, если бы она не так часто сжимала его руку наедине, чтобы не запаниковать от повисшего, словно гильотина, чувства тревожности. — Отлично, это отлично, что ты всё слышал. Мы уедем! Пусть делят кабинет министра на кусочки! Мне без разницы, — она обхватывает себя руками, оставляя тонкий красный след от длинных ногтей на коже. — Я больше не хочу быть разменной шашкой на политической арене! — нервы сдают, и она срывается на крик. — Грейнджер, замолчи, — он строго шипит сквозь стиснутые зубы. — У стен всех домов есть чуткие уши. — Я Малфой, — язвит она, и Драко устало сжимает переносицу пальцами. — Но ты предпочла оставить свою фамилию. Гермиона отворачивается, устремляя взгляд в окно. Утро, облачённое в серый военный мундир, и мерзкий колючий ветер сражается с ветвями деревьев, намереваясь подчинить их, сломать с противным хрустом. Если действительно началась третья магическая война, за каждым из них придут. За их душами будут охотиться, потому что они, в любом случае, встанут кому-то поперёк горла. Времена, когда можно было высказаться, давно канули в лету. И Драко абсолютно прав в том, что нужно быть аккуратным в своих изречениях. Донести на волшебников могут даже преданные, на первый взгляд, эльфы, которые давно таили обиды на своих хозяев. И такие случаи не единичны. Так же с доносом прекрасно справляются, верные до мозга костей, слуги министерства, облачённые в одежды мирян и навострившие локаторы для поиска нужной информации. Ябедничество поощряется, помогает продвинуться по службе, получить мнимое уважение и грамоту, подписанную самим Министром: «За внимательность и содействие, за хорошо исполненный долг перед Волшебным Государством». Вчера Гермиона как раз думала о том, что будет, если война постучит в их двери снова. Она прекрасно знает её излюбленный мотив. Но та испокон веков была хитрей, и в этот раз вошла без стука. Хоть повисшее между ними молчание красноречивее слов, в голове Гермионы есть навязчивые мысли, которые должны быть озвучены. — Ты предупредил Гарри и Пэнси? Драко отталкивается от дверного косяка, направляясь к ней. — Отправил патронус. Без подробностей, просто сказал поскорее появиться на Гриммо. Предполагаю, что сейчас совиная почта и каминная связь ожесточённо отслеживаются какой-то из сторон уж точно. Драко притягивает Гермиону к себе за талию, утыкаясь подбородком в её волосы. Вдыхая её запах, он всегда ощущает себя в безопасности. И порой, чтобы выбраться из западни худшего из снов, он просто прижимает её к себе и медленно дышит, набирая полные лёгкие запаха цветов хлопка, возвращая себя в реальность. — Нам надо отправить Скорпиуса к Нарциссе, — говорит она, всё так же наблюдая за разбушевавшимся ветром. — И не скажешь, что через неделю весна. — Всё будет хорошо, цветок. Я буду рядом, и мы со всем справимся. Слышишь? — Драко выжидающе смотрит, и в ответ Гермиона лишь качает головой. — Я разбужу сына, а ты приготовь порт-ключ, — он оставляет поцелуй в её запутанных ото сна волосах. Они целых десять лет жили в стране тьмы. Волшебная часть Британии превратилась в Мордор. Они не обращали внимания на перемены в обществе, увлёкшись идеей тихой жизни. Не контролировали, не замечали подвоха, упустили момент необратимости. Но всегда наступает тот переломный момент, когда что-то прямо в ухо громко щёлкает, и ты застываешь. Когда мозг вспыхивает от осознания: ты доверился человеку, считал его другом, а он — предатель. Всегда им был. Система делает из людей аквариумных рыб, которые утратили возможность самостоятельно думать. А если и остались мыслящие, то у каждого имеется свой морок. Им предпочтительнее не высовываться и плыть по кругу со стаей, ограничиваясь предоставленным пространством. — Мама, — сын берёт её за руку, вытаскивая из размышлений. — Я пришёл сказать тебе «пока». Папа сказал, что я еду в гости к бабушке на пару недель. Гермиона приседает, чтобы быть с ним на одном уровне. Она прислоняет ладонь к его щеке, и сын склоняет голову, лучезарно улыбаясь, накрывая своей ладошкой её руку. — Да, котёнок, бабушка по тебе очень соскучилась, — она внимательно всматривается в карие глаза маленькой копии Драко. У Скорпиуса белокурые волосы и уже просматриваются точёные черты лица, присущие роду Малфоев. И характер у него тоже — отцовский. — Ты будешь скучать, мама? — Конечно, я буду. Это ненадолго, и ты не успеешь соскучиться, — ложь легко срывается с её языка, но от неё им обоим становится чуть лучше. — Вы хорошо проведёте время. — Ты приготовила порт-ключ? — спрашивает Драко, осматривая прикроватные тумбочки, стол и даже комод в поиске нужного предмета. — Нет, прости, я слишком задумалась. — Ладно, будьте здесь, я сейчас вернусь, — он ставит рюкзак рядом с креслом и выходит из комнаты. Скорпиус запрыгивает на кровать, свешивая ноги. Он заметно набирает в грудь воздуха, чтобы собраться, но потом сжимает губы, выдыхает и, уже не скрывая горечи, говорит, вздёрнув подбородок вверх. Он всегда так делает, когда дело касается чего-то важного, и его внутреннего резервуара смелости может не хватить. — Мама, вы от меня что-то скрываете. — Нет, — она мягко улыбается. Тянет время для того, чтобы придумать правдивый ответ. И ей требуется больше времени, чем обычно, поскольку мысли уносит течением совсем в другое русло. — Нарцисса действительно соскучилась, ей там очень одиноко. Какой бы она не была противницей лжи в юности, спустя годы Гермиона научилась различать, когда та уместна. Правда — не всегда признак благочестия, а ложь — не всегда признак нечестивости. — Всё, сын, целуй маму, бери рюкзак и полетели к бабушке, — раздаётся сдержанный голос вошедшего в спальню Драко. — Она уже заждалась своего любимого малыша, — от этой фразы Скорпиус заливисто смеётся. Ему шесть с половиной, и он на полном серьёзе считает себя абсолютно взрослым человеком. Драко разворачивает носовой платок, в котором лежит металлическая крышечка от пепельницы. Скорпиус слезает с кровати и вприпрыжку направляется в сторону Гермионы. Она заключает сына в крепкие объятия. Ей хочется плакать, и она зажмуривает глаза, чтобы не сдаться, чувствуя, как теряет важную часть себя. Как бы Гермиона мысленно не настраивала себя на то, что это временно, ей всё равно больно и тяжело. Ведь расставание с сыном — вынужденная мера, а не принятое ими решение. — Я буду скучать, сынок, — шепчет Гермиона, отпуская маленькую ладошку. — Давай, Скорп, нам пора, — отец берёт его за руку, и они исчезают в вихре. Драко никогда не любил долгие прощания. Гермиона, по правде говоря, тоже