Об Эссенции Души

      Люди считают Жизнь великодушной и прекрасной, возносят ей хвалебные песни, кланяются, молят... Жизнь лишь смеётся в ответ, обводя весь проходящий мимо народ насмешливым взглядом. А что она? Под её руками прорастают травы и заживают сердечные раны. Воля в ней великая, удушающая, глотка хватит задохнуться. И играет она с людьми так же, как коты с мышами. Ей подайте представление, рассмешите что есть мочи, удивите. Только не подумайте, что она со зла, просто ей интересно.       Ей интересно звать девчонок в чащу леса, мотать по едва протоптанным дорожка и наблюдать, как же они оттуда выберутся. Ей интересно раззадоривать пьяниц на праздниках, дабы те затеяли спор или выдали секрет какой, чтоб окружающие ещё долго ходили и обсуждали это меж собой. Ей интересно смотреть, как человек годами ломает голову над задачей, казалось бы, такой простой. Ей просто нравятся те эмоции, что бурлят в каждом, нравятся пути, коими люди идут.       Не нравится тогда, когда человек бесхребетный не ценит. Этот слабый, этот жалкий!... Да как он мог не оценить её дары? И злится пуще прежнего. Впрочем, человек и сам себе задачи предоставляет, ей ничего и делать не нужно...       Зато ей нравится смотреть, как мальчишка, коего топят в бурных водах сверстники, едва цепляется за торчащую травинку, за крутые глинянные склоны, пытаясь спастись. Нравится смотреть, как в голодное время люди вяжут друг друга, душат, бьют, пытаясь либо не дать им съесть прочих вокруг, либо прокормить своих. Нравится смотреть, как под самыми верными пытками те, кто знает, не болтают свой язык, не надеются на скорую смерть, не предают уставов. К таким людям она благосклонна, к таким она шлёт птиц под окно, таких она укрывает россыпью свежих цветов, собранных ею в сокрытых от глаза лугах.       Что ей ещё нравится, так это то, что братик порой тоже разделяет её веселье. Иначе, конечно, когда люд глуп — не до веселья, но порой он может и рядом подсесть либо в воздухе завистнуть, наблюдая, чтобы ничьего присутствия не выдать: ни смешливой гордой Жизни, ни надвигающейся Смерти.       Они веселились, когда охотский сын по глупости попал в капкан отца. Мать ещё долго пиняла мужичка и глаз на него не пускала, старик и сам затих: хотел хищника прибить, а в итоге чуть не прибил сына, что остался сидеть на печи без ноги всю оставшуюся жизнь; по этому поводу Смерть, сложа руки на груди, вздыхал, Жизнь так и не поняла почему. Они смеялись, когда человеческое дитя, потеряв барашка по дороге, весь вечер бродило в его поисках. Того, оказалось, волк слопал, дитя быстро убежало, зато невридимым осталось. Они улыбались, когда дворянская барышня под носом у слуг упала в море листьев. Окружающие долго осуждали это, словно своих более тёмных секретов у тех нет, не то что такая безобидная забава.       И всё же у брата с сестрой случались недопонимания: ребёнок к себе котёнка прижимает, спину подставляет, пока остальные дети со двора то бьют, то палкой острой тычут, всё смеются, гогочут злобно — мальчишка на себя не смотрит. Нахида тогда из-за кустов наблюдала, улыбалась восторженно, глаза раскрыла широко, любовалась. Братишка рядом парил, крылья его ветра сгребали, вместе с ней наблюдал, вздыхал:       — Как бы не забили его... Родителям наверняка обидно будет.       — Хе-хе, — смеялась в ответ, — ничего, не они же его побили. Нового тогда заведут, не конец света! Найдут ещё себе помощников, — Смерть головой качал, но отвечать не стал. — Из него душа хорошая выйдет, как думаешь?       — Душа-то хорошая, добрая... Ребёнка жаль. Горе это семье.       Она его не понимала.       Порой она задавала братцу вопросы, которые её терзали, тот не давал ясного ответа. Либо вообще молчал, как он любит делать. Иногда это раздражало, да так сильно, что Нахида уходила дуться к людям. Те, конечно, ей радовались, вокруг собирались, а Жизнь улыбалась лукаво: она находила тех, кого сможет разыграть.