Самый верный друг

— Смотри, вон он, это он! Тот, который Батурина ненавидел. — Я слышал, он ебанько. Не общается ни с кем. — Тот, который собаку свою на него натравил? — Думаешь, это он?.. — Ну да! Батурин его шпынял постоянно, вот у него, небось, чердак потёк конкретно. Наверняка это он его прихлопнул и прикопал где-нибудь. — Ошизе-е-еть…       «Неправда! — надрывалось немым криком всё существо Ромы. — Я этого не делал, не делал! Я никого не убивал!» Чем громче вопило всё внутри, тем сильнее он стискивал челюсти, сжимал кулаки так, что короткие ногти больно впивались в ладони. Если сосредоточиться на боли, больше шансов, что он не сорвётся и не начнёт орать. Это только укрепит его репутацию психа. Вот уже три дня с момента, как стало известно об исчезновении Батурина, Рома передвигался по школе под мерзкие шепотки. Куда бы ни пошёл, везде за ним следили снайперские прицелы чужих взглядов. Он ненавидел это до едкой плесени. Вот бы стать невидимым, как Кентервильское привидение. Всего несколько дней назад он был невидимым для всей школы, за исключением Батурина и его компашки. А сейчас, когда незаметность была так необходима, Рома, наоборот, стал центром всеобщего внимания. Даже появившееся в школьных коридорах объявление с кричащим заголовком «Пропал ребёнок!» как будто преследовало его. Батурин с фотографии на объявлении словно следил за каждым шагом Ромы. Он пропал. Егора нет. Его потные мерзкие пальцы больше не тронут, над ухом не раздастся издевательский гогот, он больше не унизит его и не оскорбит. Больше не тронет. Не этого ли Рома хотел? Не об этом ли мечтал? Врать себе не было смысла. Да, он желал именно этого, чтобы Егор его больше не трогал. Но действительно ли Рома хотел, чтобы участь Батурина была настолько жестокой?       Он не знал ответа. Или боялся его. Рома знал одно: он не виноват в том, что случилось с Батуриным. Он не при чём.       «Ещё как при чём. Ты знаешь, что произошло. Знаешь и молчишь, специально скрываешь. А значит, ты виноват. Скажешь, нет?»       Снова этот голос в голове, похожий то на змеиное шипение, то на голос самого Батурина. Третий день не даёт покоя. Стремясь отгородиться от него, Рома встряхнул головой, покрепче сжал лямки рюкзака и заторопился в класс, спеша сбежать то ли от голоса, то ли от липких взглядов. Стоило ему пройти мимо, как голоса затихали, а школьники расступались, давая дорогу, стараясь оказаться подальше. Никакой радости от этого Рома не испытывал.       Когда он входил в класс, невольно ссутулился, вжал голову в плечи, стараясь казаться меньше. Тело будто само отреагировало так. Не помогло. Стоило Роме показаться в проёме, как гудевший пчелиным ульем класс затих. Будто резко убавили звук на компе. Рома снова стиснул кулаки. Не нужно было смотреть на одноклассников, чтобы почувствовать, как их взгляды моментально приклеились к нему. Нужно было расслабиться, не выглядеть напуганным и виноватым, не давать повода для подкрепления подозрений. Нужно было выпрямиться и выглядеть спокойным, пройти за своё место как ни в чём не бывало. Рома не смог. Не хватило смелости. Так же, как всегда её не хватало, чтобы отразить нападки Батурина. Только не под ружейными дулами этих взглядов. В эту секунду одноклассники показались стаей диких собак. Сделаешь одно неверное движение, и они тут же набросятся всей сворой.       Ублюдки. Ничем не лучше Батурина.       Рома двигался между рядов к своей задней парте и чувствовал, как свора следила за каждым его движением. Выжидала удобного момента. Какая-то часть Ромы хотела вскинуть голову, окинуть их всех дерзким взглядом, вызывающе бросить что-нибудь вроде: «Чего уставились? Если хотите меня обвинить, то не молчите, как трусы!»       Нельзя. Нужно молчать. Сидеть тише воды, ниже травы. Не в его положении выделываться.       От этой мысли Рома сник окончательно. Ни на кого не глядя, уселся за свою предпоследнюю парту, как обычно, в одиночестве. В непривычной для класса тишине скрип отодвигаемого стула прозвучал слишком громко. Но внезапно прорезавшийся голос Нади был ещё громче. — Так вот. Предки Егора такое устроили, когда он домой не вернулся! Сначала нас обзванивать начали, потом в школу прибежали. В конце концов ментов вызвали! Хотя отец его мусоров не любит.       Надя рассказывала вдохновлённо, с экспрессией. Словно всё происходящее её развлекало. Как будто не её парень пропал. Хорошо на публику, сука, работает, нечего сказать. Рома старательно не смотрел в её сторону, но знал, что Надька то и дело поглядывала на него. Слышал, как она шушукалась с соседкой по парте и ребятами с соседних парт, не особо стараясь говорить тихо. Надька хотела, чтобы Рома знал: они обсуждали его. Тварь. От противных шепотков, круживших по классу, его едва не передёрнуло. — Все мы знаем, кто с Егором не ладил. — Надька выдержала эффектную паузу. Рома почувствовал, как похолодела спина. — Тут не надо быть гением, достаточно сложить два и два. Кто на него шавку свою чуть не спустил?       От злости перед глазами полыхнуло чёрным. Вот же мразь! Джерри не шавка! На неё, шлюху эту, его спустить надо! Рома стиснул в руке карандаш. — Да хорош уже нагнетать! — оборвал вдруг Надьку голос с противоположного конца класса. Валька Быстров. — Егор, небось, с батей пособачился и из дома свалил. Такое уже сто раз было. Тебе ли не знать. Пошароёбится и вернётся, не ссы. — Вернётся, конечно. Разве что ногами вперёд. Найдут в каком-нибудь овраге. По частям. Ой, девочки…       В овраге?..       Роме резко стало холодно. Нет. Не может этого быть. Её не могло там быть!.. Он видел, как Надька притворно всхлипнула и заслонила лицо рукой. Её товарки тут же закудахтали, принялись утешать. Хороша актриса. Рома в этот цирк не верил ни на грош. Он быстро взглянул на Вальку. Тот никогда не участвовал в издевательствах, даже отказывался смотреть на бесплатное шоу и уходил в такие моменты. Но никогда не вступался за Рому. А сейчас что это было? Как бы долго Рома на него ни смотрел, Валька ни разу не обернулся.       Воображение вдруг нарисовало до тошноты чёткую и яркую картинку. Батурин, лежавший на подушке из мёртвых, пожухлых листьев. Стеклянные шарики глаз ничего не видели, лицо было белым, как рыбье брюхо, в засохших тёмных пятнах, а глотка разорвана так, что среди остывших мяса и крови, в самой глубине, белел позвоночник. Именно так Егор и выглядел, когда…       «Смотри, Липатов. Смотри и запомни хорошенько: это всё твоя вина!»       Воспоминание было столь ярким, что Рома не выдержал, вздрогнул от ужаса, и это вывело его из транса. Глянул на Надьку. Та по-крысиному шмыгнула к подружкам из соседнего ряда, но никто не обращал на него внимания. Находиться здесь было противно до тошноты. Даже больше, чем обычно. Только выбора у него не оставалось.

***

      Самым ярким, отчётливым воспоминанием о том вечере была кровь. Много крови. На лапах, на шерсти Джерри, на его морде, на оторванной руке. Рома как-то сразу понял: это был не муляж, не игрушка, не чья-то злая шутка, хотя всей душой хотелось, чтобы это оказалось именно так. Он упал на крыльцо, когда ноги отказались держать от ужаса, и перестал кричать только потому, что при падении больно прикусил кончик языка. Тело само собой отползло от Джерри подальше, в спасительное тепло дома. В прямоугольнике света из коридора стоял его питомец и одновременно какой-то совсем чужой, дикий зверь из древних легенд, которые Рома любил читать в маминых книгах. Шерсть Джерри, особенно на морде, лапах и груди, слиплась в мокрые грязные иголочки. Рома знал: стоит провести по ним пальцами, как на них обязательно останутся кровавые пятна. Пёс выпустил оторванную руку из пасти, и та шлёпнулась на землю бледным пауком. А потом бешено зашевелила пальцами.       Рома чуть не вскрикнул снова. Показалось. Показалось, что рука была живой, как в «Семейке Аддамс». Джерри облизнулся (ему что… вкусно?..) и сел перед крыльцом. Вид у него был такой, будто он принёс хозяину какой-то трофей. — Д-Джерри… К-как… Что это?       Словно поняв его слова, Джерри поднялся на лапы и побежал к высокой калитке, но на полпути остановился и обернулся на Рому. Требовательно гавкнул. Потом ещё пару раз, когда Рома не отреагировал. — Чт-т-то ты?..       Джерри подскочил, схватил в зубы руку, как игрушку, и снова побежал к калитке. Опять обернулся на Рому, как будто чего-то выжидая. Тот заставил себя приблизиться, присесть перед питомцем на корточки. Кажется, не ранен… Слава богу. — Т-ты хочешь, чтобы я шёл за тобой?       Пёс всё так же стоял неподвижно и не сводил с Ромы глаз. На языке собак это обычно означало угрозу. В другой ситуации он бы подумал, что… Рому вдруг подбросило, и он вскочил на ноги. — С-сейчас! Подожди, Джерри, я сейчас!       Он кинулся обратно, заметался по дому. Вытряхнул всё из школьного рюкзака, нашёл фонарик, схватил сразу несколько шуршащих пакетов из-под продуктов. Идиот, нельзя голыми руками, отпечатки же! Ругаясь про себя, он вытащил из шкафа с верхней одеждой папины кожаные перчатки. Уже полностью одетый, натянул их на подрагивавшие руки и запер за собой дверь. Какой-то голос в голове, похожий на мамин в минуты недовольства, звучал в голове. «Ну и куда ты собрался по темноте шарахаться? Мы с папой вот-вот вернёмся, что ты нам скажешь? Как объяснишь то, что Джерри весь в крови? И откуда взялась чья-то, прости господи, оторванная рука?!»       Тонкая острая спица осознания вдруг вошла Роме в затылок, пригвоздила к месту. Нужно было как можно скорее понять, что произошло, унести руку отсюда и решить, как действовать дальше. Нельзя было терять ни минуты. А он стоял, как дурак, потому что вдруг понял: это всё по-настоящему, не как в кино или играх. С кем-то случилась беда, и этот кто-то… остался без руки. А ещё в этом как-то замешан Джерри, потому ведь именно он принёс руку… и он был весь в крови. Он собирался отвести Рому куда-то, показать ему что-то…       Рома тяжело сглотнул и с трудом заставил себя нажать на стоп-кран мчавшегося поезда мыслей. Нет. Нет, это уже слишком. Это же Джерри. Его Джерри, который никогда никого не кусал…       Рома обернулся. Пёс всё так же ждал его на гравийной дорожке, ведшей от дома к калитке. Выглядел он как обычно. Будто ничего не произошло. Будто не была его шерсть запачкана чьей-то кровью, а у лап не лежала оторванная человеческая рука.       Труднее всего было заставить себя сойти с крыльца. Поглядывая на соседские дома, Рома быстро приблизился к Джерри, присел перед ним на корточки. Питомец пару раз вильнул хвостом. Рука оказалась так близко, что чуть не затошнило. Рома старался даже не смотреть на неё. Откуда-то из глубины поднялось презрение к самому себе. Какой же он трус. Ну что ему эта рука сделает, укусит, что ли? Он вытащил из кармана куртки сложенные друг в друга пакеты и накрыл ими руку. — Н-надо спрятать, — вполголоса объяснил он Джерри. — Не пойдём же мы никуда с… с чьей-то рукой на виду, правда?       Пёс оставался спокойным, почти безучастным. Как будто это не он перемазался в крови и принёс эту руку. Почесался за ухом, но с готовностью поднялся, когда Рома сделал то же самое и стал запихивать пакеты себе в рюкзак. О содержимом и его весе он старался не думать. — Пойдём, Джерри. Покажи мне то, что хотел, — сказал Рома, хотя совсем не был уверен, что хотел это увидеть. Чем бы оно ни было.       Они вышли на просёлочную дорогу. Оранжевые фонари казались глазами диких зверей. Как Рома и думал, все в это время суток сидели по домам: квадраты окон подсвечивались изнутри тёплым электрическим светом. Когда они с Джерри проходили мимо дома Семёновых, оттуда вкусно пахнуло варёной картошкой. Откуда-то тянуло дымком, значит, кто-то топил печь — в посёлке ещё оставались дома, отапливаемые дровами. Учуяв Джерри, соседские собаки взлаивали, но быстро замолкали. Потому что учуяли старого знакомого… или кровь? Разве это не должно было привести их в бешенство?.. Питомец трусил в нескольких метрах впереди, а Рома шёл за ним, и его ломало от тревоги. Он то и дело стрелял глазами по сторонам: не выйдет ли кто из калитки, не выглянет ли в окно? Мрак вороньими крыльями объял всё вокруг. Его развеивал только свет фонарей, но лишь отчасти. Сейчас Рома был рад этому.       Дорога через посёлок показалась намного дольше, чем обычно. Наконец впереди показался железный низкий мостик, пролегавший над мелкой речкой, больше похожей на разлившийся ручей. В тёплое время года Джерри любил пересекать её вплавь и потом отряхиваться, разбрызгивая воду во все стороны. Но сейчас речушку сковало ноябрьским ледком. Пёс пересёк мостик и приостановился, дожидаясь Рому. Он уже догадывался, куда лежал их путь, и совсем не торопился.       Как бы ни хотелось, тянуть до бесконечности было нельзя. Когда Рома перешёл мост, Джерри уже ждал его там, где начинался зубчатый гробовой лес. Абсолютно чёрный, такой же, какой была чернота в глубоких могилах. Казалось, войди туда, и больше никогда не вернёшься обратно. Что за жуткие сравнения лезут в голову? — Не-ет, — чуть не застонал Рома, поняв, куда вёл его питомец. — Джерри, нет. Нам действительно надо туда?       Тишина вокруг стояла такая, что собственный голос показался неуместным, чужеродным. — Там же темно. Видишь, как темно? Мы тут же заблудимся!       Неважно, что они с Джерри уже сто раз гуляли в этом лесу, неважно, что он был постоянным местом их прогулок. Одно дело — проводить там время в светлое время суток. Совсем другое — болтаться там по темноте. Зайдут туда и больше никогда не выйдут!       Но Джерри же вышел и пришёл домой. Он вырос в этих краях, постоянно гулял один и всегда возвращался. Неужели сейчас, в случае чего, не сможет найти дорогу? — Джерри… Ты уверен, что нам туда?       Пёс, разумеется, не ответил. Только присел на вытоптанную десятками ног тропинку и не сводил с Ромы взгляда. Видимо, ждал, пока трусливый хозяин созреет.       Он должен был узнать, что произошло, раз уж в дело оказался замешан Джерри. Нужно было идти, и быстрее, чтобы успеть до возвращения родителей. И вообще, какое место подойдёт лучше на роль тайника?       Эта мысль стала решающей. Именно она подтолкнула Рому к частоколу деревьев. Он напоследок оглянулся по сторонам, но никого не было. Весь превратившийся в обнажённый нерв, Рома шагнул под первые деревья вслед за Джерри, и зубастая пасть леса поглотила их.       Хоть он и был в куртке, папиных перчатках и шапке, всё равно ощущал, что стало холоднее. Едва они пересекли границу леса, Рома достал из рюкзака фонарик и зажёг. Как же хорошо, что он додумался его взять, фонарик в телефоне — это совсем не то. Но всё равно его свет едва-едва развеивал кромешную тьму, окружавшую их, как свинцовый гроб. Деревья нависали безмолвными стражами, иногда касались Ромы колючими ветками, отчего он вздрагивал и тут же ругал себя. Когда среди верхушек проносился ветер, казалось, что лес бормочет какие-то свои древние тайны, молитвы, проклятья… Начало казаться, что он здесь совершенно один, как призрак в мире живых. Или, наоборот, единственный живой в загробном царстве. — Джерри! Джерри, ко мне! — не выдержал Рома. Спустя пару секунд в луче фонаря блеснули умные глаза и мокрый кожаный нос, а хвост мягко ударил по ноге. Сразу стало легче. — Рядом. Рядом, хороший мальчик. Иди рядом, — попросил Рома. Как же хорошо, что он тут не один.       Он не знал, сколько они шли вот так, бултыхаясь в море тьмы. Лес вокруг замер в безмолвии, и каждый шаг, вздох, каждое сопение Джерри казалось оглушительно громким. Единственным, что успокаивало Рому, было ощущение тёплого тела пса совсем рядом. В одной руке он держал фонарик, другую положил питомцу на холку, позволяя себя вести. Пока земля вдруг не ушла из-под ног.       Рома покатился кубарем куда-то вниз и закричал. Фонарик выпал из руки, истерически заметался лучом, небо и землю внезапно поменяли местами. Падение кончилось так же быстро, как началось. Рома понял, что лежит на холодной земле. Больно почти не было, он вроде нигде не ударился. Шорох и сопение рядом: Джерри. Кряхтя, Рома заозирался в поисках фонарика. Вон он, просто откатился в сторону и даже не погас. Рома подполз к нему, схватил, поводил по сторонам. Ясно, он просто свалился в глубокий овраг. Что-то блеснуло в свете фонаря. Какая-то куча лежала всего в метре от него. Валун? Рома пригляделся, направил луч.       Это был не валун. Это был Егор Батурин. Мёртвый.       Внутри всё обрушилось. Оторопь проморозила до костей. Из горла вырвался вопль, быстро перешедший в плач. Так плачут только детсадовцы — надрывно, со всхлипами, не в силах успокоиться. Рома понятия не имел, что мог издавать такие звуки. Задыхаясь от плача, он отполз как можно дальше от трупа одноклассника, чья голова была практически отделена от тела. От шеи остались одни кровавые ошмётки. На тёмной земле лужи впитавшейся крови были практически не заметны. Как это могло быть живым? Думать о Егоре как об этом было чуть выносимее, ведь это не могло, не могло быть настоящим человеком! Сердце заходилось истеричным стаккато. Виски сжимало темнотой. Кажется, он сейчас потеряет сознание. Солёные слёзы затекали в открытый, искажённый криком рот. Рядом заскулил Джерри. Уши были прижаты, хвост низко стелился по земле. Он тыкался пахнувшей кровью мордой в лицо, норовил лизнуть, как всегда, когда видел Рому расстроенным. Тот резко оттолкнул его. — Это ты его убил! — закричал он сквозь слёзы. — Ты его загрыз! Ты же никогда никого… Господи, Джерри, зачем, зачем?! Что нам теперь делать?!       Пёс опустил морду, жалобно заскулил. Вид у него был такой же виноватый, как когда он в щенячестве погрыз деревянную ножку стула. Только тогда он понимал, за что его ругали, а сейчас нет. Питомец переступал с лапы на лапу, отпрыгивал к трупу Егора и снова приближался к Роме, пытался лизнуть руку в перчатке. Неужели понял, что Батурин был его врагом? Вдруг Джерри почувствовал, что хозяин его боялся, и решил защитить — по-своему? Ведь Рома всегда был трусом и не мог постоять за себя. Джерри сделал это за него. Джерри, его самый верный друг, решил отомстить за своего хозяина. Так как можно ненавидеть его за это?..       Никто не защищал Рому. Ни родители, ни учителя. Никто. Это сделал только Джерри. По-своему, как сумел. Но он не дал хозяина в обиду. — Д-Джерри, — заикаясь от слёз, Рома протянул к нему руку. — Прости. Ид-ди сюда. Хороший, ты хороший. Хороший Джерри…       На секунду питомец застыл, будто не веря, что хозяин вдруг сменил гнев на милость. А потом рванул к нему, отчаянно виляя хвостом и повизгивая от радости, как щенок. Джерри напрыгнул на Рому, едва не свалив на землю, облизывал лицо, и Роме было абсолютно плевать, что этот язык ощущал вкус крови живого человека, его одноклассника. Плевать, что эта пасть отгрызла Егору руку и горло, отняла жизнь. Рома обнимал друга обеими руками, зная, что весь будет в крови. Они играли и резвились совсем рядом с трупом его одноклассника, и это осознание наполняло Рому такой дикой смесью восторга и кощунственного ужаса, что он хохотал и плакал одновременно.       Он плакал, пока оттаскивал тяжеленное тело Батурина под колючие кусты рядом с валуном, лежавшем в овраге. Плакал, пока кое-как присыпал труп и оторванную руку ветками и сухими листьями. Плакал, пока шёл домой, как сомнамбула, и отмывал Джерри от крови и земли в ванной. Слёзы иссякли, только когда Рома тщательно, чуть ли не с лупой проверял всё на наличие следов крови: ступени крыльца, коридор и весь путь питомца до ванной, гравийную дорожку и собственные вещи. Вместе со слезами ушли все чувства. Прислушиваясь к звону пустоты внутри, Рома вытер Джерри полотенцем, принялся сушить феном. Пёс вёл себя как обычно, жизнерадостно ловил пастью потоки горячего воздуха. Как будто не убивал человека, окончательно и бесповоротно изменив их жизни.       Только убедившись, что никаких следов не осталось, Рома пошёл в душ сам. С остервенением тёр кожу до красноты, хоть и знал, что кровь попала только на одежду. Вылил на себя мамин гель для душа. Лучше химический запах фруктов, чем вонь крови Батурина.       Когда Рома вышел из ванной — почти в двенадцать ночи, — родители уже были дома, уставшие и помятые. Чистое везение. От папы неприятно пахло алкоголем, и он почти сразу ушёл наверх. — Прости, что мы так поздно, — сказала мама, распуская сложную причёску. Зачем извиняется? Не в первый раз и не в последний. Рома не отреагировал, продолжил потягивать чай. Никак не получалось изгнать из тела холод ночного леса. — У папы был корпоратив на работе. Отмечали успешное окончание крупного проекта… А вы тут как? Всё в порядке? — спросила мама, наклонившись и потрепав Джерри за уши. — Угу, — булькнул в кружку Рома. — Ну и хорошо. Такой ты молодец, сынок, самостоятельный, никогда с тобой никаких проблем. Я спать. И ты ложись, не вздумай полночи в игры резаться. Спокойной ночи, Ромчик.       Лестница на второй этаж знакомо заскрипела под маминым весом. Всё как всегда. Некоторое время Рома сидел в тупом оцепенении за кухонным столом с Джерри у ног и не мог заставить себя двинуться с места. Нужно было ложиться спать, но впервые за много лет ему было страшно гасить свет, как в детстве. Только если тогда в темноте мерещились монстры, то теперь…       Он мёртв. Он больше не тронет. Никогда.       С этой мыслью Рома ложился спать. Джерри потоптался у себя на лежанке, посопел и затих.       Рома был уверен, что от напряжения не сомкнёт глаз до утра, хоть и чувствовал себя предельно вымотанным. Но уснул, как только голова коснулась подушки.

***

— Так, ну-ка тихо все!       Окрик классухи выдрал Рому из тягучей смолы сна. Он вздрогнул и проснулся резко, как от удара, и так же выпрямился за партой. Потёр слипавшиеся глаза. После того, что случилось с Батуриным, он стал плохо спать. В первую же ночь душной тяжестью навалились кошмары. Они стали приходить каждую ночь. Какая-то сплошная мешанина образов: чьи-то крики и мольбы, сухой хруст (ветки? Или кости?..), тьма и горящие фонари глаз зверя в ней. Зверя хтонического, инфернального, будто вынырнувшего из каких-то древних мифов. Зверя, слишком похожего на Джерри.       Рома подскакивал на кровати, будто ударенный током. И каждый раз ему казалось, что в комнате пахло кровью.       Джерри тоже плохо спал. Скулил во сне, перебирал лапами, то ли убегая от кого-то, то ли, наоборот, догоняя. В какой-то момент даже перетащил лежанку под кровать Ромы и забился там в самый угол. Словно боялся чего-то. Приходилось выманивать его ласковыми словами, вкусняшками и игрушками. Вроде это помогало, но питомец как будто стал не таким игривым, как раньше, и боязливым. Рома испугался, что его самый верный друг заболел, и упросил папу отвезти его к ветеринару в город. Ветеринар сказал, что с Джерри всё в порядке, но Рома чувствовал: это не так. Что-то было не так. Возможно, смерть Батурина потрясла не только его самого.       В то же самое мгновение, когда Рома подумал о смерти Батурина, в класс вошёл полицейский.       Страх коснулся души ледяной ладонью, погладил ласково, почти любовно. Полицейский двигался слегка вразвалочку, встал у доски, обвёл взглядом класс. — Здравствуйте, ребята. — Здрасьте… — вразнобой откликнулись несколько голосов. — А, вот и вы, — встрепенулась классуха. — Знакомьтесь, дети. Это прапорщик полиции Владимир Дмитриевич Опутников. Он прочтёт вам небольшую лекцию по безопасности.       Одноклассники оживились, зашумели. Всё лучше, чем нудные уроки. Но Рома предпочёл бы решить сто задачек по алгебре подряд, чем находиться в одном помещении с полицейским. Мысли забились пойманными в силки птицами. Что, если мусора уже нашли труп Батурина, и след привёл их сюда?.. — А это правда, что Егора убили?       Надька. Её голос прозвучал так громко, что сразу стало ясно: это не просто попытка привлечь к себе внимание. Сучара. Класс сначала притих на долю секунды, а потом снова зашумел, и классуха застучала ручкой по столу. — Тихо, я сказала! Надя, хватит всех пугать. Нечего множить нелепые слухи. — Я не пугаю, нам всем и так уже страшно! Мы просто хотим быть уверены, что мы в безопасности. А вдруг у нас завёлся какой-нибудь маньяк? — Рома был готов поклясться, что Надька посмотрела на него. — Вдруг он где-то совсем рядом? Среди нас…       Мразота. Мерзкая шкура. Если кто и должен стать жертвой маньяка, реального или гипотетического, то только такая, как она. Злоба прожигала Рому насквозь. — Я понимаю, что все вы переживаете за своего одноклассника, — зычно заговорил полицай, — но пока нет оснований выдвигать такие жуткие версии. Не нужно сеять панику и запугивать ни себя, ни других. Возможно, Егор просто ушёл, можно сказать, в загул. Кто-нибудь знает, с кем он общался вне школы? Или, может, не ладил с кем? Могли у него быть враги?       Рома сжал в кулаке карандаш. Этот Опутников что, совсем тупой, или их всех за идиотов держит? Он не слышит, что сам себе противоречит? Или это какая-то уловка? — Липатов, это Липатов! — с плохо скрываемым торжеством воскликнула Надька. Холодный, трусливый ужас тут же расползся по телу Ромы, заполнил каждую клетку. Он хлестнул Надьку взглядом, надеясь, что в нём не было видно охватившей его паники. Гнида, мерзкая, отвратительная сука. Перед глазами всплыла чёткая картинка: он хватает Надьку за длинные волосы и с размаху бьёт мордой об парту, с садистским кайфом бьёт до тех пор, пока рожа Надьки не превратится в кровавую мясную котлету. Которую потом можно будет скормить Джерри.       Все взгляды в классе обратились на Рому. Он дёрнул подбородком и свободно откинулся на спинку стула. Нужно было показать, что ему нечего скрывать, что он ни в чём не виноват. И ни в коем случае не выдать, что страх затянулся вокруг шеи петлёй висельника и душил, душил… — Липатов Егора терпеть не мог, — продолжила Надька. Судя по лицу, она уже праздновала победу. Как же остро, до чесотки захотелось наброситься на неё и собственными зубами перегрызть горло. — Это все знают, — никак не затыкалась Надька, не сводя с Ромы въедливого взгляда. — Чуть собаку свою на него не натравил. Я сама видела.       Плохое предчувствие пулей пробило Роме грудь. На долю секунды он забыл, что на него смотрели все глаза в классе, включая полицейского и классуху. Нет. Только не Джерри. Пусть с ним самим делают что угодно, только не приплетают сюда Джерри. До того, как Надька упомянула питомца, рот у Ромы был плотно зашит нитками страха. Наконец ему удалось порвать их и выдавить: — Не было такого.       Сказал и тут же замолк. Стрельнул взглядом на полицая. Тот слегка нахмурил тяжёлые брови. Будто думал о чём-то. Надька, казалось, ликовала. — Я видела! И Васька с Олегом видели! Это на школьном дворе произошло! Ты что, пытаешься нас всех обмануть? — Её голос взлетел.       Сука. Убить мало. Убитьубитьубить… — Подождите, — сказал вдруг Опутников. Голос у него был глубокий, как могила. Все замолкли. Полицейский сделал шаг к ряду Ромы. Нет, не приближайся, пусть не подходит! Словно услышав его панические мысли, прапорщик остановился у первых парт. Смотрел он только на Рому. — Это ты Липатов?       Главное — вести себя спокойно. Так, будто ему нечего скрывать. Только бы самому себя не сдать по глупости.       Джерри. От этого зависела судьба Джерри. — Я, — как мог равнодушно сказал Рома. — Встань, Рома. Как ты со старшими разговариваешь, — велела классуха. Он подчинился, отклеился от стула и с трудом поднялся, чувствуя себя куклой на шарнирах. Сердце в груди сжалось и затвердело, как камень. — Так ты действительно не ладишь с Батуриным? — спросил полицейский, как показалось Роме, без особого интереса. И что на это отвечать? — Друзьями нас точно не назовёшь.       Вот так. Осторожно, не вдаваясь в подробности, но и не обманывая. Просто недоговаривая. — Почему? — продолжил Опутников. — Характерами не сошлись.       Полицейский помолчал. — А что насчёт собаки?       Рома пожал плечами, мол, ерунда. Он чувствовал, как одноклассники с жадным интересом наблюдали за происходящим. Хлеба и зрелищ, мать твою. — Он хотел её погладить. Я не позволил. Ему это не понравилось. Вот и всё. Так что никого я не натравливал.       На Надьку Рома не смотрел. Хоть и очень хотелось. Важнее всего было снять подозрения с Джерри.       «А смысл? Думаешь, мусора не поймут, что меня загрыз зверь, когда найдут моё тело? — мерзко, ехидно подал голос Егор. — Может, уже нашли. И поняли, что к чему. Не просто же так этот хер припёрся. И про собаку спросил…»       «Заткнись. Заткнись, блядь, заткнись, говнюк. Тебя уже жрут черви и мыши, и ты ничего не сможешь сделать. Ни мне, ни Джерри». — Ну ладно, — сказал Опутников и как-то поскучнел. Он казался усталым. Такое же выражение лица Рома нередко видел у папы. «Как же меня всё задолбало», — вздыхал, бывало, он, опускаясь в кресло в гостиной. Похоже, к этому «всё» относился и сам Рома. — Батурин сложный ребёнок, проблемный. Вечно задирал всех, — сказала вдруг классуха. Рома быстро зыркнул на неё. Неужели старая выдра вспомнила, из-за кого у него начались неприятности с Батуриным? Совесть проснулась? — Ладно, — Опутников хлопнул себя по бокам и вернулся к доске. — Хватит об этом. Сейчас я расскажу вам о правилах безопасности.       После этих слов Рома отключился от реальности и вернулся к своим тревожным мыслям. Было невероятно тяжело думать обо всём произошедшем и делать вид, что всё как обычно. Да ещё эти постоянные мерзкие Надькины взгляды. Нельзя было дать ей спровоцировать его, поэтому приходилось терпеть эти мерзкие взгляды и шушуканья. Эта стерва и так уже привлекла к нему слишком много внимания.       Держаться. Ради Джерри. Джерри. Джерри…       Роме необходимо было с кем-то поделиться переживаниями от этой ситуации, в которую они влипли. И единственным, кто поймёт, не осудит и, что важнее всего, не разболтает, был его самый верный друг.

***

— Нет, ты представляешь, какая скотина? — кипел злостью Рома. — Ты бы видел, слышал, как она говорила, да ещё таким мерзким тоном! Она вечно хвастается, что хочет стать блогером или актрисой. Ну, привлекать к себе внимание у неё отлично получается, твою мать!       Рассказывая о произошедшем, Рома расхаживал по комнате — тревога не позволяла сидеть на месте. Джерри развалился на ковре, лениво грызя пищащую игрушку и наблюдая за мельтешением хозяина. Его этот рассказ, судя по всему, совсем не обеспокоил. Да что ему, в конце концов, он же не понимает… Когда Рома в сердцах пнул стул, питомец оторвался от игрушки и вопросительно посмотрел, мол, что случилось?       Это слишком. Слишком много для него. Вес напряжения, тревоги и бессонницы гнул к земле, и Рома не мог его вынести. Всхлипнув, он плюхнулся на пол и сжался в комок, уткнулся лицом в колени — так, как сидел десятки раз после издевательств Егора и его корешей. Над ухом засопели: Джерри, как всегда, пытался утешить, лизнуть в лицо. Рома обхватил его за сильную шею, зарылся лицом в густую чёрную шерсть. От неё всё ещё пахло кровью Батурина. Или ему это просто казалось? Рома застонал, как от боли, и заплакал ещё сильнее. — Я не знаю, что делать, Джерри, я не знаю…       «Знаешь. Всё ты знаешь, — снова заговорил в голове Батурин. — Ты уже всё решил. Ещё утром, в классе».       С того момента, как Рома увидел оторванную руку Егора, страх тихо пел в его крови, иногда становясь громче. И сейчас ему стало ещё страшнее. Потому что он прекрасно понимал, о чём шептал мёртвый одноклассник, поселившийся в его сознании.       Неважно, знала ли, подозревала ли Надька что-то или нет. Она подобралась слишком близко — к нему, к Джерри. Она обратила на них внимание полиции. Ей нужен козёл отпущения. Она не остановится. Поэтому Рома должен был остановить её сам.       Как он мог? Как он мог вообще думать о таком? Он же не чудовище какое-то. Он не убийца!       Но…       Джерри. На кону стояла судьба Джерри. Его самого верного друга, которого Рома сейчас держал в объятиях.       Хотелось выть. Выть и рыдать от страха и отчаяния, звать маму с папой на помощь. Вместо этого он зло вытер рукавом лицо и решительно поднялся на ноги. — Пойдём гулять, Джерри. Гулять, дружок.       Питомец обрадовался, завилял хвостом, принялся скакать вокруг. Он то и дело заглядывал Роме в лицо, но тот не смог улыбнуться ему.       В тот вечер они отправились по своему обычному маршруту — сделать круг вокруг посёлка, пройти немного вдоль шоссе и обратно. На следующий день Джерри убежал гулять один, как обычно. А ещё через день Рома, вернувшись со школы, присел перед своим самым верным другом и сказал: — Джерри, Надька исчезла. Она пропала.       Пёс внимательно смотрел Роме в глаза, а Рома — ему. И ему казалось, что Джерри хотел сказать: «Я знаю».