Самый верный друг

«People are strange When you're a stranger Faces look ugly When you're alone. Women seem wicked When you're unwanted Streets are uneven When you're down» «Люди странны, Когда ты просто прохожий, Их лица выглядят уродливыми, Когда тебе одиноко. Женщины кажутся злыми, Когда ты не нужен, А улицы кривы, Когда ты чувствуешь себя подавленным». © The Doors — «People are Strange»

      «Пропал ребёнок!» — гласила надпись на объявлении. Теперь рядом с портретом Батурина висели Надька, Олег и Васька с неподвижными улыбающимися лицами.       Страх наполнил здание школы. Он сливался с воздухом в коридорах, сквозил в негромких разговорах одноклассников, смотрел из их глаз, лился вместе со слезами из глаз особенно напуганных девочек. Страх был везде. Рома чувствовал это всей кожей.       Его перестали замечать, как раньше. Он снова превратился в человека-невидимку, но иногда замечал на себе косые взгляды одноклассников. В этих взглядах была тревога. И даже… опаска?       Рома делал вид, что не замечал этих взглядов, и вообще максимально старался не отсвечивать. После того, что сделал Джерри, ему совсем не нужно было чужое внимание. Ядовитые семена, посаженные Надькой, всё-таки, похоже, упали на благодатную почву. Отчасти Рома даже понимал недоверие одноклассников. Разве не странно выглядит человек, который ни с кем не общается и не стремится к этому, не пытается, как говорят взрослые, «влиться в коллектив» и найти друзей? Как же тупо устроены люди. Если им что-то неизвестно или непонятно, если им встречается кто-то непохожий на них, они сразу навешивают на этого человека ярлык «странного». Рома прекрасно знал, что это было самым мягким словом, которым его награждали за спиной, и ненавидел это до белых вспышек перед глазами. Почему он «странный», если ему просто хорошо одному, без других? Может, это другие на самом деле странные, раз чморят его за это? Лучше уж быть «странным» и одному, чем таким безмозглым быдланом, как Батурин, Васька и Олег.       Единственной ложкой мёда в бочке дёгтя были те ощущения, которые Рома испытывал от взглядов одноклассников. Больше всего это было похоже, наверное, на смелость, уверенность в себе, какую-то… силу. Словом, всё то, что ему было совсем не свойственно. Мысль о том, что его, возможно, боятся, почему-то грела душу. Наконец-то он начал вызывать у других какие-то чувства, кроме насмешки, презрения, желания поиздеваться. Правильно, пусть боятся, так и надо. Боятся, значит, больше не полезут. Не посмеют. Лучше вызывать у людей страх, чем пренебрежение. Боятся только того, кто сильнее. А значит, он, Рома, теперь сильнее остальных, вместе взятых. Это было очень приятно.       Вот что, наверное, чувствовал Батурин?..       Эта мысль влетела в голову так же внезапно, как влетает камень в окно движущегося поезда. Рома передёрнул плечами. Они с Батуриным абсолютно разные. Рома, в отличие от этого засранца, никогда не воровал и ни над кем не издевался! Он не такой и никогда таким не будет!       «Ну да, такой ты весь из себя белый и пушистый, — тут же подал голос мёртвый одноклассник в его голове. — Такой безобидный, что убил и меня, и Надюху, и Васяна с Олегом. Невинный барашек, бля!»       «Заткнись. Не сравнивай меня с собой. Вообще-то я не собирался тебя убивать, и сделал это не я! Ты это заслужил. Не лез бы ко мне и жил бы себе спокойно!»       «Ну да-ну да. Всегда проще и приятней свалить вину на другого. На меня, на пса твоего. Ты его хозяин и несёшь за него ответственность, значит, вина за нас с ребятами лежит на тебе! И насчёт издевательств, как ты выразился, в этом тоже виноват ты сам. Ты, Липатов, только и можешь сопли на кулак наматывать и жалеть себя, что тебя, такого бедного-несчастного, в школе обижают, утю-тю. Выживает сильнейший, слышал такое? Будь ты нормальным, никто бы тебя не трогал!»       «Я нормальный! Куда нормальнее тебя. И да, верно, выживает сильнейший. Именно поэтому ты сейчас валяешься в овраге, дохлый, и тебя жрут звери. Если ещё не сожрали. Как и остальных. Ты всего лишь плод моего воображения, так что лучше бы тебе заткнуться».       Как ни странно, подействовало: Батурин замолчал, и от этого Рома ощутил себя ещё сильнее. В конце концов, он одолел врагов, тех, кто мешал ему жить. Он отомстил за себя, за все издевательства. Он поступил справедливо. Пусть и не совсем сам. В конце концов, он ведь действительно не собирался убивать Батурина. Джерри сделал это за него.       Рома уже собрался снова погрузиться в размышления обо всём случившемся, как вдруг что-то с силой врезалось в него, за шиворот выдернув обратно в реальность. Он покачнулся было назад, но чужая рука придержала за рукав. — Ой! Извини, Липатов. Я тебя не видел.       Валька Быстров. Конечно, он не видел: они столкнулись на углу, там, где кончался школьный коридор и начинался выход на лестницу. Слепая зона, где легко можно было врезаться в кого-то. Сам Рома в последние дни передвигался по школе на автопилоте: зрение поочерёдно заволакивали то мысли об их с Джерри страшной тайне, то пелена сна, из которой он выпутывался тяжело, как из липких сетей. Он уже хотел обойти одноклассника и продолжить путь на первый этаж. Уроки кончились, и, по расчётам Ромы, мама уже должна была ждать на улице. Господи, какое позорище. Как будто он первоклашка. — Липатов, притормози. — Чужая рука снова тронула за локоть грубоватым жестом. Валька кивнул в угол. — Пойдём перетрём кое-что.       Страх пинком распахнул дверь в душу Ромы и самовольно зашёл туда холодной поступью. Хотя нет. Он оттуда и не уходил. С того момента, как Рома увидел руку Батурина в пасти Джерри.       Валька узнал. Непонятно как, но он всё узнал. И теперь заложит Рому классухе, ментам и всем, кому только можно, если он не согласится сделать для Вальки что-то взамен. Только Быстрову этого покажется мало, и он станет шантажировать Рому, пока… пока…       Все эти лихорадочные мысли заметались по черепной коробке, забегали тараканами, прячущимися от света. И всё это за те несколько секунд, что они подходили к углу коридора. Рома прижался спиной к стене как можно дальше от одноклассника: выработанная привычка, чтобы казаться как можно меньше и незаметнее, если на горизонте замаячит Батурин с дружками. Кстати, о них. Валька, по большому счёту, не был членом банды Егора и как-то умудрялся практически всегда сохранять нейтралитет. Но что ему понадобилось сейчас? Они же никогда особо не общались, так, в лучшем случае «привет-пока». А сейчас Валька стоял перед ним и переминался с ноги на ногу, сунув руки в карманы модно разрисованных широких штанов. — Ну? — не выдержал Рома. Словно только и ожидая этого толчка, Валька прочистил горло и несмело заговорил: — Я, это… Я хотел сказать… — Он слегка выступил из-за угла, зачем-то огляделся по сторонам, но тут же вернулся. — В общем, я не верю всем этим слухам, что это ты Егора и остальных пришил. Чушь всё это. Другие просто ищут, на кого собак спустить, чтобы было не так страшно.       На кого собак спустить. Как иронично. — А тебе не страшно? — неожиданно для себя самого спросил Рома. Валька помялся, как-то неопределённо пожал плечами. — Хрен его знает. Стрёмно это всё. Но сваливать на кого-то всю вину — западло. — Одноклассник снова огляделся, закрутив головой. — Ты же просто… ну… — Ну? Я что? — с неожиданно проснувшимся вызовом в голосе поторопил Рома, не спуская с Быстрова глаз ни на секунду. — Договаривай. — Да не знаю я, как это сказать. Ты просто сам по себе. Тебе одному хорошо. Не хочешь с такими, как Егор, общаться, потому что видишь, какие они. — Ещё бы не видеть. Это ведь меня он чморил с прошлого года. — Рома почувствовал, как незнакомая, какая-то злая усмешка разрезала ему лицо. — А ты это видел. Как и многие другие. Но ничего не сделал, не помог. Ни разу. А теперь что-то лепечешь про то, что ты типа на моей стороне. И я должен в это поверить? Я, по-твоему, совсем лох?       Валька уставился светлыми глазами, как баран на новые ворота, но удивление на его лице быстро сменилось смущением, замешательством. Потому что Рома был прав. Они оба знали это. Быстров был готов начать юлить, выгораживать себя, извиваться, как червяк на крючке, и это осознание наполняло Рому какой-то злой радостью. Радостью, позволявшей почувствовать себя выше, сильнее, лучше. Как же это было приятно. — Что взгляд отводишь? Правда глаза колет? Неприятно понимать, что оказался трусливой безразличной сукой? — давил Рома. — Даже сейчас оглядываешься, следишь, лишь бы никто не увидел тебя с отбитым Липатовым.       Хотелось проехаться по Быстрову словами, как катком. Ткнуть его мордой в правду, как в дерьмо. Ему можно. Он имел право.       Глаза Вальки разгорелись двумя углями. — И чё ты хочешь от меня сейчас? Чтобы я извиняться начал? — Да, было бы неплохо, — высокомерно бросил Рома. Некоторое время одноклассник буравил его взглядом. — Может, и извинился бы. Мне не слабо. Но это ничего не изменило бы. И после твоих слов уже не хочется.       Рома громко хмыкнул, но Валька словно бы не заметил. — Раз уж ты решил поговорить о трусости… Посмотри сначала на себя. Ты ведь точно такой же трус.       Рома ощутил себя так, будто одноклассник швырнул ему в лицо мокрой тряпкой. Это разом сбило с него всю спесь, оставив лишь растерянность. — Чего? — Того. Ты никогда не давал отпор Батурину. Даже не пытался. Если бы ты вмазал ему как следует хоть раз, может, он оставил бы тебя в покое. Понял бы, что ты не позволишь сделать из себя жертву. А ты позволял, снова и снова. Потому что боялся этого гондона, скажешь, нет?       Слова Быстрова, интонации голоса резали Роме нутро ледяной крошкой. А тот продолжал говорить с такой же безжалостностью, с которой наносил удары Батурин. — Ты сам виноват. Надо учиться быть сильным, не давать спуску таким козлам. Некоторые человеческого отношения не понимают.       «Я же говорил. Выживает сильнейший», — мерзко прошипел в голове Батурин. Помяни чёрта. Внутри Ромы бился гнев, в муках рождённый болью от слов Вальки. — Я на тебя бы посмотрел в такой ситуации, — процедил он, сжимая кулаки. — Ну, я бы точно не вёл себя, как терпила, растекающийся соплями по роялю, — небрежно бросил Валька. В его взгляде читалось что-то, похожее на смесь неприязни и какой-то… брезгливости? Рому чуть не затошнило от этого взгляда. Руки сами собой сжались в кулаки. Быстров заметил. — Хочешь мне заехать? Ну давай попробуй. Сделай это хоть раз. Что, так задело моё мнение? Правда глаза колет? — вернул одноклассник бумеранг Роминых слов. А он, оказывается, мстительный. — Не буду я тебя бить. И не потому, что боюсь. А потому что я не такой, как Батурин и его дружки, — медленно, чтобы успокоиться, проговорил Рома. — Нельзя бить человека только за то, что он тебе не нравится, или ты с ним не согласен.       Быстров хмыкнул, кажется, одобрительно. Пусть подавится своим одобрением. Рома повернулся, чтобы уходить. — Я к тебе по-нормальному хотел, Липатов. Ты хоть и трус, но я уважал твою самодостаточность. А ты… странный ты.       Последнее слово заставило остановиться. Приморозило к месту, разорвалось в груди гранатой. Невидящим взглядом Рома смотрел, как, не обернувшись, уходил Валька. Странный. Слово, которое он слышал столько раз. Слово, которое ненавидел больше всего. Слово, как позорное клеймо, как проклятье. Быстров употребил именно его. И за это захотелось вырвать ему хребет.       Он заебался это слышать. Просто заебался. — Ты молчишь всё время, жуков противных собираешь, ни одной игры не знаешь. Мы не будем с тобой дружить, ты странный! — говорили дети в детском саду. — Он странный какой-то, ни с кем не общается. Наверное, думает, что он лучше нас, — говорили одноклассники, когда они были младше. — Ромина классная руководительница звонила. Он ни с кем в классе не разговаривает. Даже на вопросы учителей отвечает неохотно, к доске выходить отказывается, — тихо рассказывала мама папе, когда думала, что их не слышно. — При этом особых проблем с учёбой у него нет. Так, с парой предметов… Он такой асоциальный, никуда не ходит, ничем с нами не делится… Игорь, вдруг это то, о чём врачи тогда говорили? Ты же помнишь, каким адом были роды… Ромочка не выходил никак, сказали, низкий уровень кислорода в мозгу… Вдруг из-за этого он такой? Вдруг наш мальчик… — Люсь. Люсь, посмотри на меня. Не плачь. Наш сын не аутист и не психопат. Психопаты не могут любить, а Рома вон как любит Джерри. И сочувствовать они тоже не умеют. Ты помнишь, как он плакал, когда мы синицу дохлую нашли? У меня сердце кровью обливалось от его слёз. Разве психопат может так убиваться? Если бы с ним было что-то не так, мы бы заметили ещё во младенчестве, и врачи бы точно сказали. Рома нормальный. Ну, он странный для нас, согласен, но нормальный. Застенчивый, задумчивый, молчаливый. Просто такой темперамент, характер… Наш сын нормальный. Ну, не надо плакать. Иди ко мне.       Странный, странный, странный. Всё его окружение так или иначе применяло это слово по отношению к Роме. Как же это бесило. Как будто он сделал кому-то что-то плохое или издевался над кем-то, котят топил, как Пичушкин или Сливко. Рома просто хотел быть от людей подальше. От них слишком много шума, суеты, мельтешения. Без них спокойнее. Почему он должен стремиться быть рядом с теми, кто ему неприятен? Поначалу он, конечно, пытался найти друзей, когда ходил в садик и начальную школу, но ничем хорошим это не кончилось. Зачем ему люди, которые его не понимают, которым скучно наблюдать за природой, которые считают пауков мерзкими? О чём с такими говорить? Джеральда Даррелла никто не считал странным! Зачем общаться с людьми, если они все такие, как Батурин, Надька, Васька с Олегом, Валька?       Валька. Сказал, что уважал Рому за его самодостаточность. Пусть своё уважение себе в задницу затолкает, сука подлая! Рома-то думал, что он нормальный, а он на самом деле такой же, как и все! Даже ещё хуже. Потому что равнодушен к чужим страданиям. Равнодушие может ранить сильнее жестокости. Теперь Рома знал это точно.       Валька был жесток к нему. Не так, как Батурин и его прихвостни. Но ничуть не меньше.       Рома ненавидел жестокость. В любом виде. Жестокости не заслуживал никто.       Тем же вечером они с Джерри и папой гуляли втроём. Близился комендантский час, и пора уже было поворачивать домой. Они как раз дошли до знакомой пекарни в их городке, где любили покупать слойки и ватрушки — папа был таким же сладкоежкой, как сам Рома. В какой-то момент он заприметил идущую впереди невысокую фигуру, которая вдруг показалась знакомой. Главным образом, из-за рюкзака и куртки со светооотражателем. Где-то он их уже видел…       В мозгу зажглась лампочка узнавания. Рома посмотрел на Джерри. Тот — на него. Как будто между ними начался молчаливый диалог.       Это же неправда, да? Собака не понимает человеческих слов. С собакой нельзя общаться мысленно. Собака не может убивать по приказу, если её этому научить. Так не бывает. Ведь так?       В следующую секунду после того, как Рома спустил питомца с поводка, зазвенел дверной колокольчик. Папа вышел из пекарни, держа бумажный пакет, который распространял приятный запах выпечки. — Джерри! Джерри, ко мне! Фью! — засвистел папа. — Зачем ты его отпустил? Нам домой пора. — Не волнуйся, — сказал Рома, — глядя питомцу вслед. — Он скоро вернётся.       Фигура в светоотражающей куртке была уже далеко впереди. За ней, как на прогулке, двигался Джерри. А Рома смотрел им вслед и не чувствовал ничего.       Обратно они с папой шли в глубоких сумерках, и Рома сливался с ними внутренней темнотой.

***

      Джерри вернулся почти в полночь, когда мама с папой уже собирались ложиться спать. Да и Роме было пора. Из-за проблем со сном, навалившихся в последнее время, он постоянно клевал носом, что в школе, что дома. В какой-то момент он почти задремал на диване в гостиной, пока ждал возвращения Джерри. Сделал ли он с Валькой то же, что и с Егором и, предположительно, Надькой, Васькой и Олегом? Мысль об этом одновременно наполняла голову туманом злости и каким-то сверхъестественным, кощунственным страхом. Вопрос зудел в голове, как расчёсанная язва. А ещё снова и снова совесть впивалась в душу зубами, маленькими, как у грызуна или ребёнка. Еле слышно, но настойчиво твердила, что так нельзя. Нельзя убивать людей, тем более используя для этого своего единственного друга, втягивая его в свою личную месть. В конце концов, собака — это всего лишь собака, не обладающая человеческим разумом. Батурин был прав: вся ответственность за Джерри и его поведение лежала на Роме, как на хозяине.       Казалось бы, всё так просто и кристально ясно. На самом деле — нет. Рома никогда не заставлял Джерри убивать кого-то. Даже Батурина. Пёс сделал это сам. Непонятно, как и зачем, но сделал. Так же, как впоследствии и с Надькой. Рома ни разу не отдавал прямого приказа, не говорил: «Джерри, загрызи Батурина, Надьку, Ваську с Олегом». Полагать, что питомец мог понимать его мысли… Это просто нелепо. И абсолютно ненаучно. Уж во что, а в науку Рома верил.       В конце концов, может, это и не Джерри убил их. Даже Батурина. Да, он принёс его руку и был весь в крови, да, он привёл Рому к его трупу. Но убийства как такового он ни разу не видел. Может, Джерри случайно нашёл тело одноклассника во время прогулки, привлечённый запахом крови. Его, Надьку, Олега, Ваську (и, возможно, Вальку) вполне мог похитить и убить какой-нибудь маньяк. Разве нет? Как будто в мире не бывает плохих людей?       Ладно, если рассматривать версию, в которой за убийствами стоял именно Джерри, то он действовал по собственной воле. Рома тут ни при чём. Но всё равно он должен был это прекратить. Месть никогда не приводила ни к чему хорошему. Он прочитал достаточно книг и посмотрел достаточно фильмов, чтобы это усвоить. Людей нельзя убивать. «Нельзя бить человека только за то, что он тебе не нравится, или ты с ним не согласен». Разве не он сам сказал это Вальке не далее, как сегодня?       Людей. Нельзя. Убивать.       Но…       Им — можно было? Батурину, Олегу, Ваське, Надьке, сразу начавшей поливать грязью Джерри и самого Рому? Им можно было издеваться, избивать, унижать его, смеяться над ним? Снова и снова, из месяца в месяц. Да, они погибли ужасной смертью. Рома не сомневался, что Надька, Васька с Олегом и Валька уже мертвы. Но почему он должен сочувствовать им из-за этого? Почему чужая боль должна быть больнее и значимее собственной? И дело было вовсе не в мести. В справедливости. Неизвестно, как и почему, но Роме досталось вот такое оружие массового поражения в виде чёрной немецкой овчарки. Самый верный друг и машина смерти в одном флаконе. Так почему он не мог обернуть это во благо? Почему он не мог восстановить справедливость, раз выпала такая невероятная возможность? В фильмах и комиксах хорошие герои наказывают плохих. Почему Рома не мог делать то же самое? Джерри был его собакой, именно его. Значит, ему по плечу выдержать это. Он достаточно умён, чтобы распорядиться этой властью правильно. И нечего было сожалеть об одноклассниках. Зло есть зло. Зло может победить только другое зло, а не беззубое, бесхребетное добро.       Липкий кисель сна затягивал Рому в себя, пока он думал обо всём этом. В доме стояла тишина, только тикали настенные часы на кухне. Дымчатые щупальца ночной тьмы окутывали всё вокруг: мебель, предметы, самого Рому. Нельзя спать. Нужно было дождаться возвращения Джерри, убедиться, что он в порядке. Без него он не ляжет. Чтобы не уснуть, можно послушать музыку без наушников, иначе он не услышит, как питомец скребётся в дверь. Рома дотянулся до смартфона на журнальном столике, сощурился на яркий свет экрана, брызнувший в лицо. Привычные действия: зайти в приложение плеера, включить случайный выбор. Зазвучали первые гитарные аккорды песни, жёсткие, грубые, агрессивные. Рома улёгся на спину, уставился в потолок и стал слушать.

«Вызов! Каждый день, каждый миг. Боли! Больше нет, ты привык. Счастье находя лишь в пути, Духом продолжая расти. Старая мудрость — силён тот, кто прав. Ты прав, но один, а дракон тысячеглав, И если мир не даёт тебе в подмогу рать, О чём тут говорить? Этот мир пора менять! Что с того, что тебя не понимают, И ты воешь ночами, от этого устав? Кто сказал, что ты волк, и нужно в стаю? Может быть, ты другой, и ты первый волкодав!»

      Слова враз заставили проснуться. Вздыбили волосы на затылке, пронеслись сквозь тело разрядом. Рома сел. Да, всё правильно. Больше не нужно было вести споры с самим собой. Теперь он знал, кто он.       Он — волкодав.       На улице раздался вой. Глубокий, утробный, потусторонний, будто доносившийся из глубокой могилы. Сразу следом — резкий скрежет по двери. Скрежет когтей.       Страх встрепенулся внутри, подкинул Рому на месте. Он отшвырнул смартфон и рванул в тёмный коридор. Джерри вернулся. Это точно он, кто же ещё? Правда, раньше он никогда не слышал от него таких звуков. И уж тем более царапанья в дверь. Обычно питомец просто гавкал до тех пор, пока его не впускали. Рома щёлкнул замком, толкнул дверь, и его, в свою очередь, толкнул в грудь зимний холод. — Джерри, не скреби дверь, родители наругают!       На улице никого не было.       Рома застыл. Ему не могло показаться. — Джерри?.. — негромко позвал он, сбитый с толку.       Долго, очень долго стояла тишина. Наложила повязку на рот, так что Рома больше не смел позвать питомца: слова просто вязли во рту. Тишина. Такая, что он слышал, как ветер пел стоголосым хором где-то вдали. Ему казалось, что что-то наблюдало за ним из чернил темноты. Что-то живое и недоброе.       Да нет. Просто фантазия разыгралась. С ней у Ромы всегда всё было в порядке. Наверное, поэтому он сейчас почти физически ощущал, как тьма облепляла его со всех сторон, облизывала горячим, мокрым, мясистым языком. Прямо как у Джерри, только куда противнее. — Джерри…       Темнота смотрела на Рому. Изучала, следила. И вдруг взглянула на него глазами Джерри. Жёлтыми, фосфорическими, инопланетными. Такими, какими они не были никогда раньше.       Первым импульсом было вскрикнуть, но звука просто не получилось. Замерев на пороге, Рома смотрел, как из мрака медленно выступала четырёхлапая собачья фигура. Выглядело это так, будто Джерри секунду назад был частью этой непроглядной тьмы и вдруг просто отделился от неё, приняв форму чёрной немецкой овчарки. Дыхание затаилось где-то внутри. Рома моргнул. Перед ним, дружелюбно помахивая хвостом, стоял его питомец. Обычный пёс с обычными, совсем не светящимися глазами. Пёс как пёс.       Всё ещё заторможенный странным видением, Рома отступил в сторону, пропуская питомца в дом. Тот сразу направился в сторону кухни. Рома потянулся, чтобы закрыть дверь, и застыл. На гладкой древесине были отчётливо видны глубокие борозды. Следы когтей. — Что это было?       Вздрогнув, Рома едва не вскрикнул и резко развернулся на звук. В дымчатом полумраке лестницы угадывался мамин силуэт в ночной рубашке. — Что это был за звук? — сонно повторила она.       Сам не зная, зачем, Рома встал так, чтобы закрыть собой царапины на двери. — Это Джерри провыл, чтобы его впустили. Всё нормально, иди спи. — Ладно… Закрой дверь, дом выстудишь. И иди ложись. — Да, я сейчас.       Щёлкнула, закрываясь, входная дверь. Мамины тапки зашлёпали вверх по лестнице. Рома подождал, пока звук шагов стихнет, и рванул на кухню, щёлкнул выключателем. Джерри обнаружился у своих мисок и жадно, шумно лакал воду, разбрызгивая капли во все стороны. — Ты зачем дверь расцарапал? Знаешь, что тебе папа с мамой устроят?       Пёс слабо повилял хвостом, как бы говоря: извини, я не специально. Рома вздохнул, чувствуя, как наконец отпускает напряжение. Какой-то участок мозга холодно отметил: крови на теле питомца не было. Как и в прошлые разы, кроме самого первого. — Ты голодный, да? Будешь вкусняшки? — Рома дотянулся до полки, зашуршал пакетом с любимыми лакомствами питомца. Тот облизнул морду от воды, пошевелил ушами на знакомый звук, но интереса не проявил. Надо же. Рома наклонился, чтобы погладить его, и замер в нелепой позе на полувдохе.       Крови на теле Джерри действительно не было. Но было другое. Запах, который невозможно перепутать ни с чем другим. Приторное зловоние крови и влажного, сырого мяса.       Теперь Рома понял. Джерри не хотел есть, потому что был уже сыт. И, кажется, Рома знал, чем.