Эффект Зейгарник

Ещё ни одна женщина не сказала

всей правды о своей жизни.

Айседора Дункан

2 мая 2030 года Уэйбридж, графство Суррей, Великобритания       Он гладит меня по волосам, заботливо убирает упавшую на глаза прядь. Целует за ухом, в щеку, шею, затем плечо. Рука медленно гладит бедро. Размеренно. Так, чтобы я не проснулась. Не знает, что я и не сплю вовсе. Зарывается носом в волосы, обнимает за талию и придвигает ближе к себе, чтобы я чувствовала спиной насколько его тело горячее.       Абсолютная нежность приходит со временем. Мы не хотим скорее заполучить друг друга, ударяя лбами страсть. Уже не те чувства и другие взгляды. Мы не хотим торопиться, а лишь медленно наслаждаемся, растягивая нашу любовь, чтобы секунды казались часами.       Мы эгоисты. Мы странные, наверное, ненормальные. Мы смакуем друг друга, наполняя самих себя чувством счастья.       Драко шутит, что мы больные, которые страдают синдромом спонтанного счастья. Как-то мне стало интересно что это за синдром, но я ничего не нашла. Отложенный или отсроченный, но спонтанный… нет. Наша любовь не про неожиданность. Я жду. Знаю. И хочу чувствовать. Заботу, прикосновения, взгляд на себе, его беспокойство. Это не сюрприз. Это данность. Да, эта переменная по своей природе непостоянна, но я лежу, чувствую его и буквально молюсь о том, чтобы это непостоянное было самым постоянным.       Мы страдаем синдромом целенаправленного счастья. То счастье, к которому мы шли несмотря ни на что. Да, мы больны друг другом, мы зависимы друг от друга, но возможно ли быть такими в самом позитивном проявлении? Возможно, эта мысль из разряда «А почему курица не птица, а Италия не заграница?». Какой-то бред. Мы не душим друг друга, не ограничиваем. А эта зависимость ощущается, когда я чувствую его усталость, а он мою грусть.       Любовь? Не знаю. Одного слова так мало, чтобы выразить то, как сильно я нуждаюсь в этом человеке.       Спальня покрыта розовым рассветом. Еще рано, весь город спит. Все, кроме нас.       Я разворачиваюсь к нему лицом, чуть поднимаю голову и медленно открываю глаза.       — Доброе утро, — еле слышно шепчет Драко, сонно улыбнувшись.       Доброе. Да. Моё утро из мечты. Я захлёбывалась слезами, думая, что потеряла всё. Я просыпалась в его объятиях, в холодном поту от кошмаров, меня будили панические атаки, я убегала в ванную, чтобы подышать в одиночестве и убедить себя в том, что кошмаров нет, а моё утро — реальность. Что я не сошла с ума, что я проснулась в постели с любимым, а не на жёсткой больничной кушетке или провонявшем алкоголем матрасе.       Сейчас я верю в свою жизнь. Мне осталось сделать всего пару шагов, чтобы избавиться от последних нюансов, которые всё еще мешают спокойно жить.       — Доброе утро, Драко, — улыбаюсь ему в ответ, проводя ладонью по щеке.       Сейчас он настоящий. Его лицо такое тёплое, мягкой, а щеки колючие от пробивающейся щетины. Ловит губами пальцы, целуя костяшки, а затем шепчет:       — Давай еще поспим? — вопрос риторический, но я киваю, целую его в шею и понимаю, что этим утром мы будем спать до последней свободной минуты.

***

Сентябрь 2022 года.

Лондон, Великобритания.

      Нервно. Я вела себя нервно. Понятия не имела, куда деть руки, поэтому не могла оставить рукава свитера в покое. Мне нужно было выглядеть ещё хуже, чтобы думал, что я потерянная и несчастная душонка, коей я была в действительности. Я выдыхаю, а Драко ставит передо мной стенд с фотографиями, которые сделала Пэнси, всякими статьями обо мне, которые он откопал черт знает где. Всё как на духу. Он меня всю тогда уже выучил.       Я рассматривала, не то, чтобы внимательно. Я и сама наизусть знала каждую из статей. Я дёрнулась на месте, но затем помедлила.       Подойдя близко уже не убежишь. Иди до конца, Грейнджер. Ты же пришла сюда. Значит не такая уж и трусиха. Вскрой карты.       И меняюсь в лице, обретая саму себя. Чего я боялась? Осуждения? Ему насрать на мои поступки, ему нужны были лишь мои проблемы. Он как охотник за призраками, а я комната, в которой они живут.       — Знаешь, Драко, скажу честно — твоя доска больше напоминает кабинет тех копов, которые меня допрашивали, — я откашливаюсь.       Враньё выдаёт себя, но со вздохом кашель прекращается, потому что я знаю, что других ходов нет и мне нужно идти теперь только вперед.       Самодовольный Малфой стоял напротив меня и ждал, когда же я обрадую его своей историей.       И раздражал своим взглядом, который так и кричал:       «Ну же, блять!».       — Да сядь ты уже, если хочешь, чтобы я собралась с мыслями, и хватит смотреть на меня, как будто я твоего дружка убила! — наконец я заговорила своим настоящим, — Я не врала тебе! Я просто недоговаривала.       — Ага, — язвит он, — некоторые несущественные детали, — добавляет, но всё-таки садится передо мной, — например, что в курсе того, что ты — ебанутая убийца, а не жертва домашнего насилия.       И как же просто он это сказал. Будто торт по моему лицу размазал. Вот как я себя чувствовала. Только вот Драко меняется в лице, становится чуть мягче, что заставляет меня немного угомонить себя и начать говорить:       — Я не помню сам бросок, не помню, что было утром того дня. Мистер Малфой сказал мне никому не рассказывать этого, если не хочу попасть за решетку, но я естественно помню причину своей агрессии, почему я могла убить Рона. Я встречалась с твоим отцом недавно, как твоя собачонка заметила. Сказал, что тебе я могу все рассказать с самого начала. Уверил, что хорошо тебя знает, и ты в полицию не побежишь. Не знаю, как ты мне поможешь всё вспомнить, но, если эта информация нужна тебе из первых уст, то ладно. Если ты подумал о том, что история с Долгопупсом — это история про большую любовь и треугольник, то это не так. Я убила Рональда не из мотива воссоединиться с любимым. Мы вместе учились, он не то, чтобы был в отстающих, но и не блистал. Впрочем, сейчас-то уже всем видно, что выдающегося в нем ничего нет, — Малфой смотрел на меня, медленно моргая, сложив руки на груди, понимая, что ничего нового пока не услышал, а я же нахмурилась, — Не делай такое скучающее лицо. Я в курсе, что ты понял это с самого начала, ты же гений, как и твой папаша, который, как мне кажется, использует меня в роли лабораторной мыши. Не понимаю, зачем вам обоим лезть в мое дерьмо? Просто помогите мне с пробелом в памяти и всё! Ладно, — поправляю рукава свитера, — я обещала говорить без отступлений и не вынуждать тебя кидать в мою сторону тонны оскорблений. Хотя, твоя наглая рожа бесит меня не меньше, чем слова ебанутая, дрянь и убийца. В общем, нас с Невиллом отправили на последнем курсе на конференцию в Штаты, где он благополучно выступил с моим докладом и получил кучу предложений по работе. Моих предложений. Я тогда стояла у сцены — должна была выступать следом, но, когда слышала, как он зачитывает мою речь, меня словно заковали в наручники, заткнули гнилым носком рот и окатили помоями. Я тогда просто заплакала и ушла. В коридоре встретила Рона, а дальше я тебе рассказала правду о том, как мы с ним сошлись. Жизнь, вообще, дрянь. Потому что, я уже, вроде как, смогла со всем смириться и послать Долгопупса куда подальше, отпустив ему грешок, но как только Рон вернулся после учебы в Британию, пришел ко мне с радостной новостью о том, что папочка Невилла нанял его для своего сына адвокатом. Я решила. Это был шанс. Шанс, пусть не вернуть себе карьеру, так хотя бы потопить Невилла. И случай представился спустя несколько долгих лет, которые я выжидала, скрипя зубами от ненависти к этому человеку. Долгопупс потрахался с какой-то несовершеннолетней, ее родители накатали на него заявление, и все, чего я просила от Рона — сделать ошибку в суде. Сделать что-то незаметное, что бы не опорочило Уизли, но уничтожило Долгопупса. Но Рональд был настолько правильным адвокатом, фанатом своей работы, что только лишь посмеялся надо мной. Долгопупса оправдали. Я понимаю, что вызвало вспышку агрессии. Я читала в новостях и об оправдательном приговоре для него, и о том, какое ранение нанесла. Я понимаю, с какими словами пришел Рон домой после их заседания. Тот факт, что муж не стал играть за меня, вероятно, и разозлил меня. Но, клянусь, я ничего не помню.       Терпеть на себе внимательный взгляд я больше не могла. Договорив, поднялась и подошла к стенду, чтобы посмотреть фото.       — Из этой Паркинсон неплохой папарацци вышел бы. Хорошо получилась, — показываю на снимок, — вот здесь, — и хмыкаю, но продолжаю смотреть дальше, — Насчет моего романа с Долгопупсом. Я решила, что раз Рон оказался бесполезным, заканчивать игру, когда её ценой уже являются жизни — это глупо. Поэтому, когда Долгопупс пришел ко мне с соболезнованиями, ведь он поверил в версию с домашним насилием, я подыграла ему. Сказала, что также верю в то, что он не спал с малолеткой, а всё это — подстава и чей-то план его скомпрометировать. На том и сошлись. И, если тебе интересно, то да, — я разворачиваюсь лицом к Малфою и смотрю прямо в глаза, которые он не отводил от меня ни на секунду, — я хочу его убить. Только теперь меня пугает то, что ты можешь пойти в полицию. Так что, считай себя моей совестью и здравым смыслом. Раз уж я тебе все рассказала, то лишилась возможности осуществить свой план, — возвращаюсь на кресло напротив Малфоя и ухмыляюсь, — верно? Чувствуешь себя, наверное, Господом Богом, да?       Мне кажется, что вот сейчас я услышу о себе тонну всякой дряни. Что я расчётливая ебанутая убийца, которой не место в обществе или что там писали мои «воздыхатели» в социальных сетях? Я ждала от него того же, чего и ото всех. Только вот Драко лишь поднимается из-за стола, обходя его, присаживается на угол, ближе ко мне. Руки всё также скрещены на груди. Самодовольный. Вывел меня на чистую воду. Ожидающий оваций. Как и я в тот момент. После монолога я почувствовала прилив сил и была довольна собой. Это было храбро. Мне так казалось.       — Я просто исправляю его ошибки, — спокойно говорит Драко, чуть сощурившись.       И он не отрицает. Он ничего не отрицает. Как же меня это запутало. Глаза пробежались за силуэтом Малфоя, а руки сами потянулись к горловине свитера, который доставлял дискомфорт даже через ткань рубашки. Оттягиваю горло, будто мне жарко, а сам психолог, заметив это, включает кондиционер. Только вот мне не жарко. У меня захолодели пальцы от правды. Мешкаюсь, скорее вытаскиваю из сумки бутылку с водой и делаю несколько глотков. Так было легче.       Драко быстро понимает, что мне нужна минутная пауза, что в моей голове закончились слова, поэтому он спокойно отталкивается от столешницы и направляется к шкафу, в котором находится бутылка джина.       — Я хотела отомстить.       — Рад слышать в прошедшем времени, — он наливает алкоголь в пластиковый стаканчик, выдернутый из кулера, и делает большой глоток, — Итак, мы избавились от навязчивой идеи убийства мистера Долгопупса. Ты открыла свои мотивы, скорее, смею заметить, себе. Ты сделала хороший шаг — говорит он, возвращаясь в прежнее положение, на угол стола, — озвучила свои мысли вслух. Доверилась. Согласись, стало легче, чем годами вынашивать свою обиду и трансформировать в агрессию?       Он давит на меня. Мне казалось, что Малфоев в мою жизнь послал сам Дьявол или как-то иначе я не могла понять, почему и старший и младший давили на меня собой. Взглядом, голосом, телом. Оба заставляли вжаться в кресло и почувствовать холод под тканью одежды.       Дискомфорт. Сводящий от раздражения зубы.       Драко протягивает мне свой стаканчик с джином, продолжая говорить:       — Скажи мне, а зачем тебе так нужен сам момент броска? Ты знаешь, зачем убила мужа. Знаешь, что стало спусковым крючком для своей агрессии. Зачем тебе это воспоминание, если и без него, как оказалось, ты абсолютно в курсе всей картины?       Я готова была орать от изнеможения. Он заставлял меня повторять одно и то же, переворачивая слова и задавая вопросы, на которые я уже дала ответ. У меня начинает зудеть тело от раздражения. Нервного. И из-за свитера.       А его это раздражало. То, что я дергаю одежду, чешу кожу под рукавами. Его бесит моя нервозность, издёрганность. И он решает сделать то, чего я никак не ожидала. Он практически в три движения сорвал с меня свитер. Все мои попытки бороться с ним — глупая затея и пока я пыхтела вокруг него, он выбросил сбитую в кучу ткань в окно.       — Ты чего наделал? — верещала я.       — Тобой двигает ненависть к самой себе, — тыкает в меня пальцем, а другую руку стряхивает от разлившегося ранее алкоголя.       — И за что мне себя ненавидеть?       Он усмехается мне в лицо, будто я задала ему самый глупый вопрос в мире, а затем отвечает:       — Хотя бы за то, что не хочешь носить клеймо убийцы. Ты сделала это с удовольствием, согласись? Помню, как ты рассказывала о случившемся в нашу первую встречу. Ну, так прими эту часть себя! — повышает голос, пока я вжимаюсь в кресло, пытаюсь найти защиту, убежать, провалиться в чертову щель между спинкой и сидением, но всё тщетно, и я лишь слышу его крик, — Сними дурацкие растянутые шмотки, распусти волосы, накрась губы красной помадой! Я же вижу, что ты не в своей шкуре! Ты можешь врать кому угодно: Долгопупсу, знакомым мужа! Но не мне, милая.       — П-принять, что я — делаю паузу, собирая разбитые его криком крупицы разума, — ебанутая убийца, как ты сказал?       — Да-а, — его лицо так близко, что я ощущала тепло его шепота и тонкий аромат джина, — И для этого тебе совсем не нужен кусок воспоминания.       — Но мистер Малфой сказал, что без него моё лечение не будет эффективным.       Упоминание его отца, заставляет Драко резко отшатнуться от меня. Он вновь оказывается у стола.       — Мистер Малфой имеет цель довести тебя до логического завершения лечения. Он — психиатр, — он активно жестикулирует руками, не в силах больше терпеть меня, — Ему насрать на твою личность, персональные особенности и прочее, что люди точных наук считают чушью. А его результат — вылечить амнезию и гарантировать, что ты безопасна для общества.       — Но я всё ещё опасна для общества?       — Ты боишься, что я пойду к копам. Это уже говорит о том, что тобой больше не управляет гнев и агрессия, а мозг начал выстраивать причинно-следственные связи. Но без принятия себя, как личности, ты — кусок говна, а не член общества. Чего ты хочешь, Гермиона?       — Вспомнить, как убила мужа, — гаркнула я и нервно оттянула рукава рубашки, пытаясь спрятаться.       Он видел это. И злился еще больше. Раздражался. А я велась на его провокацию.       — Ещё! — он не делал даже попыток перейти на нормальный тон, продолжая свой грубый крик.       Под его взглядом, который я явно отнесла бы к проявлению такого сильного раздражения, что оно уже граничит с ненавистью, мне становилось неловко.       Чертов кондиционер.       Нет, мне не от взгляда было холодно, а от ужасного сквозняка, от которого постоянно холодеют пальцы. Свитера я уже лишилась, поэтому пыталась натянуть на руки рукава рубашки. Черт возьми, но мои ладони были теплые. Не холод. Это был не он.       — Да перестань ты её дергать! — он спешно поставил стакан на стол и рывком распахнул на мне рубашку.       — Вот! — он тычет мне прямо в грудь, — Вот, что я имел в виду! Хватит корчить из себя овцу, запирать в бесформенном тряпье и пытаться вызвать жалость! Это — не ты! Так чего ты хочешь, Грейнджер?       Внутри меня всё закипало.       Чего я хочу?       Хотелось ударить его по голове бутылкой, которая стояла неподалеку от моего предплечья. Я чувствую его пьянящий запах. Табак, алкоголь и пена для бритья.       Ударить ли?..       Крики прямо в моё лицо, его пальцы на моем бюстгальтере. Черт, надо же было надеть именно этот комплект тогда? Надо было. Это не было ошибкой или случайностью.       Это было судьбой. Злой, жестокой, но судьбой.       Да уж, я такая себе скорбящая жена.       Снова крики, он машет руками прямо перед моим лицом и хочет добиться ответа на вопрос, чего я хочу. Меня охватывает чувство, похожее на панику. Я не успеваю думать за его речью. В голове смешался абсурд от моей почти обнаженности перед ним. Но я не думала об одежде.       Он уже знает ответ на вопрос. Ему нужно только, чтобы я сказала сама.       — В последний раз спрашиваю, Грейнджер. Чего ты, блять, хочешь?       И я говорю.       — Да чтобы меня кто-нибудь любил! — кричу ему в лицо ровно также, как делал он, только не захлёбываясь слезами, как я, — Не за то, что я давала списывать домашку! Не за то, что я — единственный человек, который якобы поверил в невиновность. А просто! Просто так!       Любовь. Я не знаю наверняка, что это такое, но хочу, чтобы по отношению ко мне кто-то ощущал это чувство. Но любовь ли? Думаю ли я о светлом чувстве, которое дает покой? Нет, в эту минуту я желаю, чтобы кто-то сошел с ума. Он. В эту секунду в голове пульсирует мысль о том, что я хочу быть его безумием. Не только в виде криков, которые явно слышит весь этаж. Хочу, чтобы эти крики выросли во что-то…       — Ты думаешь, что эти мужчины тебя полюбили за твой ум, жертвенность и вторичную выгоду от твоего интеллекта? Да сейчас, — рывком Малфой стащил с моих волос резинку и расправил копну, — любой мужчина оттрахал бы тебя на этом столе просто, потому что ты — офигенно красивая!       Страх.       Всего на секунду. И страшно не от того, что произойдёт, а от того, что я столько потеряла. Осознание этого больно бьёт мне по голове. Плачь стихает, пространство оглушается молчанием и я смотрю Драко в глаза.       По телу мелкая дрожь       — Какая ты, Грейнджер? — он заправляет прядь волос мне за ухо, кончиками пальцев проводит по подбородку.       Его голос тёплый. Низкий. И я таю. Никто никогда не думал о том какая я?       Знала ли я это сама? Вряд ли.       Драко знал. Уже тогда я видела в его взгляде, что он меня знает такую, какая я есть. Ебанутую убийцу и потерявшуюся в себе психопатку. И всё равно в серых глазах я видела что-то, чего не было ни в одном другом. Ему всегда важно кто я. Какой я человек...       И не сдаться, устоять перед ним стало для меня непосильно тяжело.       — Ты трахалась с мужчиной, с которым у вас была химия в моменте? Просто так?       — Я ни с кем… — вопрос ставит меня в тупик.       Он понял то, чего не поняла я сама. Нет. Он сам спровоцировал меня на желание. Обычное животное желание, которое я назвала не тем словом.       Приглушенный свет, воздух кондиционера, запах офисной пыли, мурашки на моей голой коже, его дыхание и взгляд в упор. В самую глубину моих мыслей.       Взгляд, который он не думал отводить, ровно как переводить на вздымающуюся от участившегося дыхания грудь. Мои губы тянулись к его, а я думала только о том, как нелепо упала лямка бюстгальтера, очевидно, оголившего еще больше.       Мне не нужна была тогда любовь, это не то слово. Страсть. Та самая, которая захлестывала меня в тот момент, когда мои губы легко коснулись его. Будто против моей воли, но, на самом деле, лишь по её мимолетному велению. Обычно в момент поцелуя все закрывают глаза, но я боялась спугнуть этот момент, когда сквозь это завораживающее действо я смотрела на саму себя.       Мое настоящее желание. Мое неконтролируемое разумом поведение. Моя злость, агрессия, что находит выплеск на его губах, которыми я отчаянно играла. Или они играли со мной? Я спровоцирована? Разве что развязана. Я не понимала, в какой момент оказалась в его цепких руках, когда они вжались в мою талию так, что тело было готово разорваться на куски от странных, но самых приятных прикосновений к моей коже.       Внутри меня было слишком много, это чувство разрыва ребер, неподчинения мышц, сладких стягивающих импульсов и животного удовольствия, которое требовало чего-то большего. Соединения, остановки времени.       Его мало. Он грубо, собственнически, сильно и крепко брал в свои руки мои плечи, бедра, сжимал предплечье, приковывая меня к креслу, нависал надо мной, показывая превосходство.       Он в игре. Он — её автор.       А я лишь жадно, азартно поддаюсь на неё, потому что каждой частью своего сознания понимаю, насколько сильно мне нужно именно это. Удовлетворение и упоение своей жаждой и страстями, которые происходят в этой комнате.       Я бы хотела сравнить его ласку с убитым мужем или Долгопупсом, но мне это не давалось. Забылось всё, что было до. И не представлялось, что может быть лучше после этого. Теперь только после.       Чувствую, как он начинает отдаляться и хватаю его за джемпер, притягивая к себе. Его поцелуи перемещаются на мою шею, а мои руки с остервенением вжимаются в его торс и спускаются ниже к животу. Он дышал тяжелее, я чувствовала, как пытался отнять от моих ключиц свои губы, еле сдерживаясь, тихо, хрипло отрезая:       — Сеанс окончен.       Я действовала резко и быстро под влиянием инстинкта, схватила его запястье, прикладывая ладонь к своей груди:       — Сеанс будет окончен, когда скажет клиент, — получается злобно, сквозь зубы, хотя мне хотелось быть убедительной.       — Интимный контакт не входит в рамки классической терапии, — сдавленным рыком произносит он в тишину, нарушаемую гулким кондиционером.       — Не заметила у тебя элементов классической психологии, — впервые слышу свой грудной голос.       Я накрыла его руку своей и сжала вокруг правой груди, с призывом смотрела в его глаза, которые все еще не понимали, кто выиграл раунд.       Секунда на осмысление, секунда на то, чтобы щелкнуть застежкой белья и звякнуть пряжкой его ремня.       Он садится передо мной на колени, не размыкая влажный, громкий поцелуй. Покрывает втягивающими движениями губ и языка дорожку от мочки уха к груди и резко хватает сильными руками за бедра, поднимает и практически бросает на столешницу, с которой летят моя несчастная бутылка, стакан с его алкоголем и мелкая канцелярия.       Прижавшись ко мне пахом, он тяжело выдохнул, почувствовав, как его плоть прижалась к моему бедру, туго стянутому куском джинсовой ткани.       — Грейнджер, еб твою мать… — прорычал он, когда мои пальцы освободили его член, сомкнулись вокруг и сделали протяжное движение вдоль горячей кожи.       — Ты можешь заткнуться? — я сморщилась от того, что ждать больше было невыносимо.       Ниже талии все было напряжено, каждая клетка тела ждала продолжения этого безумия. Я отодвинулась чуть глубже, спустила с себя брюки вместе с бельем и откинула в сторону, с призывом глядя в его глаза, которые напоминали глаза хищника, ожидающего моего побега.       Но побега не было. И не будет.       Я лишь шире развела ноги, уперев их в панель стола, упала спиной на столешницу, приподнявшись на локтях. Малфой достал из кармана брюк презерватив и, не заставляя меня ждать дольше, открыл упаковку, протянув его мне. По его самодовольному лицу было видно, что каждое своё действие он превращал в представление.       Я поддержала, растянув кусок латекса, от чего он сжал свои пальцы на моей спине и сквозь хриплый стон снова попытался съязвить:       — Какие мы скромные, Грейнджер.       — Ты можешь трахаться молча? — выпалила я, соединяя наши тела.       Самодовольно ухмыльнувшись, он надавил на мою шею, я выгнула спину, снова коснувшись лопатками столешницы. Продолжая давить на яремную впадину, он вколачивался в меня, что заставляло моё тело ликовать от того, что щемящее чувство напряжения в мышцах начинало отступать под натиском ощущения его твердой плоти внутри меня.       Впервые в своей жизни я стонала. Громко, бесстыдно. Так, как чувствовала в этот момент времени, когда его нежные пальцы касались тонкой кожи сосков. На полминуты он сменил член на пальцы, давая себе передышку, но моё тело продолжало метаться на ледяной столешнице в диком состоянии.       Его пальцы оставили меня в покое, а он отстранился. Я подняла голову, растерянно глядя на его самодовольное, удовлетворенное моей потерянностью без его сладких мук, лицо.       — И это всё? — сквозь тяжелое дыхание, сбытый ритм пульса, который стучал в моих ушах, я слышала отчаяние в собственных словах.       Вместо ответа он рывком потянул меня за ноги, заставив встать. Его руки оплели мое туловище, ловким движением повернули спиной, а ладонь надавила между лопаток, заставив лечь грудью на стол. Втянув губами кожу на моей шее, он снова вошел, продолжив издевательские, нежные, но грубые одновременно, пытки.       Узел внизу живота затягивался всё туже, и я боялась приблизиться к моменту, когда это безумие прекратится. Мне не хотелось, чтобы конец наступал так скоро. Не хотелось, чтобы он был в ближайшие сутки. Это было полным безрассудством, граничащим со слабоумием, но желание не отступало, лишь сильнее разливаясь по телу с каждым новым толчком, которые упорно учащались, сводя меня с ума окончательно.       Его руки взялись за мою грудь, выпрямляя меня, после чего одна ладонь скользнула вдоль моей талии, остановившись в паху. Резкие толчки и ласковое, совершенно не похожее на характер нашего зверства, поглаживание чувствительной точки лишали меня последних остатков рассудка, которые я старательно держала, за которые хваталась, как за воздух.       — Не надо! — простонала я, когда мои бедра непроизвольно начали, казалось, с частотой сто двадцать ударов в минуту ударяться о его.       — Не надо? — он издевательски остановился, когда я почти дошла до пика удовольствия, желая его, и оттягивая одновременно.       — Ну же, скорее, Малфой… — тон снова вышел слишком агрессивным.       Еще пара движений, и мои ноги смыкаются в судороге, а он тяжело, с гулким стоном выдыхает мне в ухо.       — Сеанс окончен… — я без сил опираюсь на стол, ногой нащупывая джинсы и подкидывая их вверх.       Он стоял боком, упираясь руками в стол, тяжело дышал, после чего подхватывает с пола бутылку с остатками джина и пьет прямо из горла.       Молчание.       И мгновенно накатившее чувство. Но не стыда.       Не спутать бы оргазм с влюбленностью.       Я села на столешницу, спешно натягивая на себя джинсы.       Бегу к лежащему в углу комнаты бюстгальтеру, блузку застегиваю на ходу.       Выходя из лифта, встречаюсь со статным брюнетом в очках, который подозрительно ухмыляется, когда открываются двери. Зачем-то поздоровалась. Прежде, чем дверь закрылась, он обернулся на ходу и как-то залихватски отсалютовал мне.       Боже мой, неужели он мог что-то слышать?       Я ведь и понятия не имела кто это.       Вылетела на улицу и сделала глубокий вздох, оседая на самую ближайшую ко мне скамейку.       А на дороге ни одного кэба не было, как назло...