Последние минуты любви

Антон дожидается своей участи у дверей кабинета директора. Он не волнуется, его душа совершенно спокойна. Он часто попадает сюда за проделки. Пусть в этот раз его пожурят сильнее, Антон, как обычно раскается, и с легким сердцем вернется домой. К тому же, его сняли с уроков, за это отдельный жирный плюс. Дверь кабинета Павла Алексеевича выглядела особенно. Она была толстой, деревянной и лакированной. Выделялась, конечно, на фоне остальных простеньких, с заедающими замками, на этаже, сразу бросалась в глаза. Школьники, независимо от возрастов, старались обходить ее стороной, боялись попасть туда и шарахались, когда дверь открывалась, словно неведомая сила могла затянуть их внутрь. Антон никогда не понимал этого страха у школьников. То ли у него были такие чудесные отношения с Павлом Алексеевичем, то ли сам Антон такой бесстрашный. Возможно, Антон просто настолько часто попадал к директору, что начал называть его кабинет родным и явно перестал бояться. Антон сидит на низкой лавке, подогнув ноги. Парень разглядывает проходящих мимо подростков и детей, задается вопросом, кто они такие. Рядом с Антоном сидит мама, которую вызвали прямо посреди рабочего дня. Она глядит на сына и тяжело вздыхает. Она устала ругать его, да и прекрасно понимает, что это бессмысленно. Антону немного жалко маму. Он старается изо всех сил, участвует в спортивной команде, выступает с юмористическими номерами, но при этом отвратительно учится. Он надеется, что мама все равно любит его, независимо от его бесполезности в этом мире. Антон боится, что станет разочарованием для матери. Итак, как Антон оказался в очередной раз у кабинета директора? Все очень просто. Антон получил за два урока математики, за алгебру и геометрию, две «двойки». И как бы учительница ни относилась к нему хорошо, его знания она оценивала объективно. Антон абсолютно ничего не понимал в математике, он ненавидел ее и считал самой большой проблемой своей жизни. Четвертные баллы резко снизились, и Антон не представлял, как будет исправлять эти предметы, чтобы вытянуть хотя бы на «тройки». Он шел по коридору школы в подавленном состоянии. Рядом с ним был Дима, который старался поддержать друга и сказать, что не все потеряно. Пусть его слова имели не так много правды, но надежда вселяла уверенность. Антон начал уговаривать сам себя, что победит математику, выучит ее и блестяще сдаст. Навстречу им шли двое парней из параллели, класса, где училась Оксана. Друзья не обращали на них внимание, обсуждая математику и проблему Шастуна, как один из тех парней внезапно остановился и громко сказал. – О, вот наш геюга! Известен на всю школу. Шастун-то пидор! – крикнул он, а его друг громко заржал, словно тот рассказал какой-то очень смешной анекдот. Антон, конечно, был занят собственными мыслями об учебе и о других проблемах, но на такие оскорбления собирался отвечать. Слова не задели его, как-то Шастуну было плевать, отчасти этот парень из параллели был даже прав, но такую формулировку Антон не простил бы никому. Он сбросил со спины рюкзак в сторону Димы скорее не для того, чтобы убрать лишний вес, а чтобы задержать друга. Антон занес кулак так быстро, что парни даже не успели опомниться. В шумном коридоре был слышен хруст, который раздался, когда кулак Антона пришелся по лицу, а точнее носу, обидчика. Кровь хлестанула фонтаном. Парень попытался защититься и занес кулак в ответ, но Антон ловко перехватил его и ударил еще раз в солнечное сплетение. Его друг завизжал, как резанный, а обидчик захрипел и застонал. Закричали дети, разбежались в разные стороны. Перед глазами у Антона помутнело. Дима сзади навалился на друга, оттащил его в сторону. У Шастуна подкашивались ноги, и он, прислонившись к стене, медленно скатился на пол. Дима держал его за руку и плечо и смотрел испуганными глазами. Из классов выбежали учителя, увели пострадавшего и его дружка, с опаской поглядели на Антона. На нем не было ни царапинки. Антон понимал, что его хватятся слишком быстро, а идти в таком подавленном состоянии к директору он был не готов, поэтому решил скрыться в туалете вместе с Димой. Руки у Антона тряслись, на косточках остались ссадины и чужая кровь. Голова кружилась. Антон дрался раньше, но это было либо в шутку, либо по незначительному поводу, не поделили место в классе, друга или подружку. А сейчас мысль, что он по-настоящему нанес вред человеку, больно ударила по сознанию, и Антону стало еще хуже, чем тому задире. Антон включил кран и вывернул его на ледяную воду. Вода освежала кожу и приводила мысли в порядок. Передние пряди намокли, под глазами залегли тени, кожа бледная, на щеке капля чужой крови. Да, отражение Антона, безусловно, не радовало. Он вымыл руки, едва ли не содрав с них кожу, сделал несколько глубоких вздохов, поправил волосы, одежду и залез на подоконник заклеенного окна. Его все еще немного потрясывало, а голос в голове кричал, что он больной, но медленно Антон начал успокаивать сердцебиение, панику и страх. Дима все это время наблюдал за другом. За слишком резкими движениями Антона, за его испуганным взглядом, за трясущимися руками, за бледным видом. Он не осуждал друга ни в коем случае, он все понимал, точнее… Он не понимал, почему тот парень так называл Антона, но понимал реакцию друга. Наверное, это оскорбило его. Вообще в России быть нетрадиционной ориентации позорно, звучит как оскорбление, и Дима это прекрасно осознавал. Впрочем, о личной жизни лишний раз не распространялись, а слова «пидор» и «гей» в основном использовали только как ругательство. Но в Воронеже, да и в других городах, где у молодежи была закалка советских родителей, а у родителей закалка тяжелой и строгой жизни, каждого встречного геем не называли. Парни должны были красить ногти, наносить макияж, использовать в своем гардеробе женственную одежду или цвета, к примеру розовый или оранжевый, красить волосы, быть нежного характера и даже клеить наклейки на дневник или тетради. Антон же не подходил ни под одну критерию. Волосы он не красил, макияж не делал, одежду носил почти все время спортивную, нейтральных цветов. Характер хоть и стеснительный, но стойкий, всегда защищает своих друзей и отстаивает точку зрения. В школьной жизни вообще спортсмен и юморист. Клеймо таким обычно не раздавали, старались, наоборот, подружиться. Да у Антона и не было проблем с друзьями и вниманием, но эти парни внезапно изменили мнение Димы. Оставалась какая-то недосказанность, утаенная деталь, которая и могла бы все объяснить. В понимании общества любой «нормальный» парень отреагировал бы на такие слова, как на страшные оскорбление его личности, чести и достоинства. Но Диме всегда казалось, что Антон не такой, что он толерантный и добрый. Впрочем, в представлении Димы Антон таким и остался, но подсознательно он все еще никак не мог понять, почему Антон так агрессивно отреагировал на слова того придурка. Детали не клеились между собой. Дима объяснял поступок друга так, но тут же появлялись противоречия, объяснял по-другому, противоречило другое. Дима поправил очки и коснулся плеча друга. – Ничего не хочешь мне рассказать? – А должен? – спросил Антон. Все его эмоции выражались одной поднятой бровью. – Нет, – поспешно ответил Дима. Он не хотел давить на друга, пусть любопытство и распирало изнутри. – Я понимаю, он тебя задел, я не осуждаю, подрался и подрался, ты-то чего психуешь? – Мне плевать, что он там считает, но формулировка этого ублюдка напрягла меня. – Формулировка? – удивленно переспросил Дима. – Забей, – отмахнулся Антон. – Но… – начал Дима, но тут же замолк, не решаясь задать вопрос другу. Ему все это казалось странным и запутанным, а смущенный взгляд Антона только подтверждал то, что он скрывает какую-то важную деталь истории. Но раз Шастун ничего не хотел говорить, значит, Диме еще не пришло время об этом узнать. Но неловкая пауза сделала все за ребят. Антон не выдержал, повернулся к Диме и сказал. – Ладно, не забей, – Антон повернулся, неловко переминаясь с ноги на ногу, продолжил. – На самом деле этот ублюдок назвал меня геем не просто так. На то были довольно веские причины, – он выдохнул, оглядел туалет и раздраженно бросил. – Как трудно делиться правдой! Скажу вкратце, так вышло, что я в клубе в мужском туалете целовался с одним парнем. Он там почти уже без штанов был, я… В общем, подробности тебе вряд ли нужны, правильно? Этот придурок зашел именно в этот момент, мы, кажется, забыли запереть дверцу. Еще, знаешь, бесшумно так зашел, урод. Я тогда подвыпивший был, хоть и узнал, по барабану вообще было. Мы к тому чуваку поехали, я только наутро вспомнил, что того пацана видел. – Вот это поворот, – ошарашено сказал Дима и замолчал. Внезапно весь образ лучшего друга, который Позов строил всю свою жизнь, испарился, появился другой Антон с кучей тайн, неизвестных Диме. Он видел в Антоне довольно строгого парня, мама которого, пусть и любила его, воспитывал методом кнута и пряника. Антон со всеми обсуждал девчонок, хотел с ними встречаться, заигрывал с одноклассницами и едва ли не крутил роман с Кузнецовой, а тут выясняется, что ни одна из них, похоже, его не интересует, да и заинтересовать не может. Личность Антона вдруг изменилась, Дима начал смотреть на него под другим углом. Да, он никогда бы не подумал, что друг гей, и до сих пор верил с трудом, но зато сказанное Антоном моментально объясняло драку. – Димон, если что, я все пойму. Хочешь, вмажь мне прямо в нос. – Подожди, – мотнул головой парень. – Так ты из-за попойки с мужиком переспал? – Вообще, да. Или ты имеешь в виду, что это был первый и последний раз? Не-а, уже второй, и я сомневаюсь, что последний. С первым у меня вообще ничего не получилось, хотя мы переписывались и ходили гулять. Да и этот, похоже, тоже не хочет серьезных отношений. У него вроде как девушка есть. После этих слов у Димы не было выбора, оставалось только поверить. – Почему ты ничего не говорил? Мы много раз обсуждали девчонок, твою любовь к Ире. Ты же мог сказать, что тебя просто девушки не интересуют, почему ты скрывал? – Потому что по твоему выражению лица кажется, что ты хочешь очень сильно меня ударить, чтобы, как говорят, «выбить эту дурь». – Тебя вроде не били, а ты все равно какую-то ересь несешь, – покачал головой Дима. – Кто-нибудь знает правду о тебе? – Только ты и тот придурок. – Как тебе удавалось это скрывать? Мы же столько обсуждали девушек, ты всегда поддерживал в этом плане разговор и даже никогда не намекал на то, что тебе могут нравится парни. – Я сам долго сомневался, – передернул плечами Антон и болезненно поморщился, словно мысли о принятии себя приносили дискомфорт. – А как это принять? Тут, в Воронеже, шутки плохи, за это побьют и не моргнут. – И ты правда думал, что я могу тебя за это ударить? – усмехнулся Дима. Антон был абсолютно серьезен. – Шастун, ты идиот, – по-дружески назвал его Дима и покачал головой, улыбаясь. – Я-то гадал, чем тебе Ирка не угодила, такая завидная, а тут, оказывается, она прям сильно не попадает под твой типаж. И ты еще надеешься, что любовь к ней придет? – Надеюсь. Мне кажется, так будет проще. Если я женюсь на девушке, никто не будет интересоваться моей ориентацией, никто не будет предвзято относиться. – Знаешь, я тебя никогда не осужу за любовь. – Да ладно, Димон, никогда не говори «никогда». Это я еще не влюблялся. Сейчас окунусь в любовь с головой, ты еще проклинать меня будешь. – Ты поэтому нашим боишься рассказывать? Да ладно, мы же нормальные! – Дима улыбнулся. – Оксанка, знаешь, как обрадуется… – Это еще почему? – А ты думаешь, она какие фанфики пишет? – усмехнулся Дима. – Серьезно, гейские? – Ага, прикинь, – а затем, помолчав, добавил. – Я тебя, конечно, поддерживаю, все такое, но как мы будем тебя от директора отмазывать? Павел Алексеевич тебя убьет. – Да все будет нормально, – отмахнулся Антон, хотя у самого внутри все дрогнуло от страха. Тут раздался серьезный голос директора прямо над ушами ребят. Павел Алексеевич передал сообщение по громкоговорителю, который был всунут в каждый нужный и ненужный угол школы. – Шастун Антон Андреевич, пройди в кабинет директора. Повторяю, Шастун Антон Андреевич, подойди к кабинету директора. Срочно. Ну вот, начинается. После того, как Антон спустился в кабинет директора, его отправили обратно на уроки, но предупредили, что немедленно вызовут маму. Павел Алексеевич не кричал на Антона, не пытался оскорбить или припугнуть полицией. Он лишь сказал, что придется провести профилактическую беседу и почему-то улыбнулся. Наверное, потому, что это была третья профилактическая беседа за учебный год. Антон отсидел еще урок, после чего его вновь попросили спуститься в кабинет, но в этот раз его уже лично забрала мама. На удивление, никто из подростков не смеялся и не шутил над Антоном. Наверное, сплетни, как он разнес того парня, уже разлетелись по школе. Дима пожал ему руку и пожелал удачи. Сказал, чтобы позвонил, как только выйдет из кабинета. Когда Антон, собрав вещи, вышел из кабинета к матери, она укоризненно сказала. – Ты сломал нос тому мальчику. – Надо было сломать ему жизнь. – Эх, Антон, Антон, – покачала она головой, но больше ничего по этому поводу не сказала и отчитывать не стала. Но спросила другое. – А «двойки» у тебя за что? – Тебе уже нажаловались? – закатил глаза парень. – Завуч, – будто бы оправдывалась мама. – По математике. Я не понимаю ее. Мама вновь покачала головой и нервно сжала край своего свитера. Антон придвинулся к ней поближе, словно извиняясь перед мамой. И вот, Антон уже двадцать минут ждет, когда директор закончит совещание с учительницами младших классов, чтобы наконец-то провести эту беседу. Мама Антона не ругала за такие проступки, поэтому Антону становилось стыдно, что он подставляет ее. Наконец, лакированная дверь распахнулась, из нее посыпались учительницы, что преподавали у ребятишек. Последней вышла завуч. – Там Павел Алексеевич и Арсений Сергеевич вас ожидают, – она указала на дверь и удалилась. Сердце Антона больно ударилось о ребра, дыхание сперло. Такого поворота событий он не ожидал. Нет, нет! Проводить беседу с историком он не готов! После их глупой встречи у подъезда и душевного разговора Антон благополучно прогулял один урок истории. Удивительно, что ему ничего не сказали за это. Наверное, Арсению Сергеевичу было жутко стыдно говорить про парня, который уже дважды похвалил его зад и даже успел потрогать. Но Антон говорил правду, зачем ему врать? Да, он считает Арсения красивым, разве это плохо? – И чего ты застыл? – спросила мама. – Я без тебя должна идти? – А? Да точно, прости, – Антон мотнул головой и засеменил ко входу. Переступая порог кабинет, он был уверен, что подписывает себе смертный приговор. Арсений Сергеевич точно не примет его сторону в этом «поединке». В кабинете пахло мужским одеколоном и бумагой. За большим деревянным столом перед компьютером сидел Павел Алексеевич, напротив него – Арсений Сергеевич. Шкафы были закрыты, пыль с принтера стерта, лишние бумаги убраны. В общем, полный порядок. Окно было приоткрыто на вытяжку, но все равно стояла духота. Мужчины встали, поприветствовали маму Антона, а затем перевели взгляд и на самого парня. Оба выглядели слишком серьезно, но не это пугало Шастуна. Он уже был уверен, лекция пройдет мимо ушей. Его пугал Арсений Сергеевич и его присутствие в кабинете. Его четкие черты лица, словно выгравированные из драгоценного камня, искрящиеся голубые глаза, совсем юные, словно ему лет пятнадцать, шелковистые волосы, статная фигура, словно у солдата, деловой костюм, который он обычно не носит. Павел Алексеевич протянул руку Антону, тот пожал ее автоматически. Затем историк тоже решил поприветствовать парня, протянул руку. Антон вздрогнул, когда теплая ладонь коснулась его пальцев. – Итак, Шастун, что нам с тобой делать? – как-то ласково спросил Павел Алексеевич, но смотрел только на маму. – Что, он совсем плохо учится? – печально спросила она. – Бывает, – кивнул директор. – Математика никак не хочет подружиться с Антоном. Да и эта драка сегодня… Антон, ты зачем парню нос сломал? – Он заслуживает, – грубо отозвался Шастун, глядя только в пол. – Разве человек может заслужить такого? Между прочим, Антон, нанесение вреда здоровью – это статься в уголовном кодексе, тебя могут поставить на учет, отчислить с учебы… – Он заслуживает, – повторил четко свои слова Антон. – Антон, все можно решить мирным путем, без кулаков. Ладно учеба, ты спортсмен, играешь в школьной команде КВН, мы все понимаем… – Павел Алексеевич стал строже. Арсений Сергеевич удивленно округлил глаза, когда директор упомянул достижения парня. Антон старался на него не смотреть, но иногда глаза сами норовили лишний раз глянуть на мужчину, тем более руки того постоянно мелькали перед глазами, привлекая внимание. Да и руки такие, знаете, красивые. С длинными пальцами, выступающими венами, которые виднелись из-под закатанных рукавов рубашки и коротких пиджака. Пальцы ловко постукивали по колену, поправляли кольцо, изящное такое, с гравировкой. И где-то на фоне этих графских рук продолжал бубнить директор. – Но на тебя действуют такие же правила, как на других учеников. Ты не можешь драться, когда тебе вздумается. В конечном итоге, вы перепугали школьников, учителей, да вы могли пострадать сильнее!.. – Павел Алексеевич, – будто бы прервал его историк. – Мне кажется, нам все же стоит разобраться, почему Антон ударил того мальчика. – Давайте, защитите меня, Арсений Сергеевич, – пробормотал устало Шастун, потирая переносицу. В кабинете наступила гробовая тишина, и только после того, как эта звенящая тишина ударила по голове, Антон понял, что ляпнул. Он шумно выдохнул и поднял взгляд на старших. Мама и директор удивленно разглядывали его, Павел Алексеевич улыбался уголками губ, словно предвидел эту фразу старшеклассника. – Ну давайте, Арсений Сергеевич, защищайте своего любимого ученика. Историк неловко кашлянул, нервно поправил галстук, словно он его душил, бросил поспешный смущенный взгляд на Антона и ответил. – Стоит разобраться, что произошло на самом деле. Думаю, Антон не стал бы драться просто так. – Ну вы-то понятно так думаете! – Павел Алексеевич усмехнулся, быстро перевел взгляд с Антона на Арсения и обратно. После чего с милой улыбкой повернулся к маме подростка и по-доброму произнес. – Я тоже уверен, что Антон не просто так затеял эту драку. Итак, Антон, – он требовательно поглядел на школьника. – Что произошло между вами? – Он нелестно обо мне отозвался, потому что узнал некоторые подробности моей жизни, – абсолютно честно признался Антон, устав врать. Да и была не та атмосфера, чтобы импровизировать. – Можно ли узнать, что он сказал? – деловито спросил историк, уже взявший себя в руки и спрятавший свои эмоции вновь. – Нет, – устремил Антон взгляд на учителя. – Ни в коем случае нельзя. «Особенно вам, Арсений Сергеевич», – мысленно добавил Шастун. Почему-то ему совсем не хотелось, что препод узнал про его ориентацию. Мама и директор многозначительно переглянулись. Историк опять нервно кашлянул и поправил галстук. Антону показалось, что вещь мужчину душит, захотелось развязать его и выкинуть, чтобы Арсений не кашлял так смущенно, словно Антон говорит ему какие-то непристойности. – То есть причина конфликта была? – Еще какая. – Думаю, нам стоит поговорить и со вторым пострадавшим, – добавил Арсений Сергеевич. – Поддерживаю. Что ж, Майя Олеговна, думаю, вы нас услышали, – заканчивал разговор директор, поглядывая на часы. – Примите нужные меры, и все будет в порядке. Все стали прощаться. Арсений неловко сжал руку Антона, они обменялись теплыми взглядами, и школьник одними губами прошептал спасибо. Арсений улыбнулся уголками губ, но ничего не ответил. Эта легкая улыбка согрела душу Антона и подняла настроение. Мама и Антон покинули кабинет директора, забрали верхнюю одежду парня, вышли во двор и направились в сторону дома. Антон улыбался. Сам не понимал, чему. Пинал снег под ногами и улыбался. Все было не так уж весело, сначала «двойки», потом драка и лекция, даже Димке не позвонил, когда вышел. Но Арсений Сергеевич… Он тянул его с этого дна. – Что это за молодой человек сидел с директором? – спросила осторожно мама. – Наш историк. – Молодой, неместный… – покачала головой мама, будто осуждала. – Приехал повышать квалификацию. – У него есть жена? – Не в курсе, – отмахнулся Антон. – Он с Мягковой дружит, – будто это все объясняло. – Это кто? – Неважно, – объяснять придется долго, Антону не хотелось. – Может, девушка есть? – продолжала настырно мама. – Мам, он тебе понравился, что ли? Чего ты так его личной жизнью интересуешься? – Он…странный какой-то. – Почему это? – Он… – мама внимательно посмотрела на Антона, прищурилась и тихо пробормотала. – Неместный… – Да нормальный он! – раздраженно бросил парень. – А как у тебя с той девочкой Ирой? – внезапно сменила тему мама. – Мы дружим, мам, прекрати нас сводить! – Ты должен уже интересоваться девочками в таком возрасте, Антон. – Зачем? – Ну а что? Ты у меня какой-то неправильный? Как ваш историк? – О чем ты? – остановился Антон, желая выяснить все прямо сейчас. Мама что-то недоговаривала. – Я тебе уже сказала, он странный какой-то, манерный, одет так… Одним словом, педик, по нему сразу видно. – Что?.. – замер Антон, не смея пошевелиться ни одной конечностью. Такого ножа в спину от матери он не ожидал. Он знал, что Россия гомофобная страна, что в Воронеже страшно родиться нетрадиционной ориентации, что многие будут против Антона, поэтому он не делился правдой. Когда его поддержал Дима, Антон поверил, что его счастье возможно, что, быть может, его примут. А тут мама внезапно говорит с таким оскорблением и ядом в голосе об их новом историке. Неужели по нему видно, что он гей? Как она это поняла? Неужели это так заметно? Заметно ли это в Антоне? Какое маме дело до чужих отношений? Да и что за глупость она говорит про Арсения Сергеевича? – А ты против? – разочарованно спросил Антон. – Арсений Сергеевич крутой, пусть у нас с ним довольно странные отношения. – Что за странные отношения?! – испуганно воскликнула мама. – Ссоримся часто, – пояснил парень. – Тебе какая разница, мам? Хочет, пусть спит с мужиками, – начал Антон защищать препода, пусть и был уверен, что Арсений натурал. – Это неправильно. Против природы. Ты подрастешь, поймешь. – Не пойму, мам, – обиженно бросил Антон. Остаток пути преодолели в молчании. Дома Антон сразу закрылся в своей комнате, желая переосмыслить случившееся. Да, Арсений Сергеевич отличается от местных мужчин, но он намного приятнее их, адекватный и приличный. Пусть Антон плохо его знает, он уверен, Арсений хорошо относится к девушкам, всегда поступает справедливо, и он очень добрый. Даже сегодня заступился за Антона, пожелал расследовать эту драку подробнее. Это было мило с его стороны, при том, что Антон прекрасно понимает, он ведет себя с учителем нагло, и будь это любой другой препод, его бы отчитали. Но Арсений Сергеевич не такой, как все, он выделяется из серой массы одинаково грустных людей. Он, словно солнышко, освещает скучные жизни других, в том числе и Антона. Но как мама, проведя с ним несколько минут, уверенно стала заявлять, что он гей? Неужели у него на лице написана ориентация? А самое интересное, почему Антон этого не замечает? Скорее всего, мама, воспитанная по старым порядкам, обычную интеллигенцию и манерность приняла за признак нетрадиционной сексуальной ориентации. Антон смотрит на эти вещи проще, наверное, поэтому не увидел ничего странного в преподавателе. Но самое главное, как она увидела это в Арсении Сергеевиче, но не в родном сыне? Они столько проводят времени вместе, и мама до сих пор ничего не поняла? Или, может, она пытается перевоспитать его тайно? Боится, что может усугубить ситуацию? Но ведь Антон не сможет отказаться от самого себя только потому, что этого захотела мама. Он такой, какой есть. Но разве общество может его принять? Антон глядит в окно на внутренний двор, где еще совсем недавно, кажется, что несколько минут назад, а на деле уже минуло несколько дней, стояла машина Арсения Сергеевича. Он позвал Антона, и парень побежал сломя голову, словно боялся, что историк уедет, не поздоровавшись. Арсений Сергеевич не казался уже таким строгим во дворе дома Шастуна, вне стен школы. Он был обычным парнем, раскрасневшимся от мороза, улыбчивым, немного взбудораженным и удивленным такой встрече. У Антона так было легко на душе и в голове, тяжелые мысли, нависшие синей тучей, внезапно испарились, диалог, пусть и жутко глупый, выходил просто, сам по себе. Антон не думал, что говорит, ему нравилось находиться рядом с Арсением Сергеевичем, слушать его, особенно вне территории школы, где историк мог быть самим собой. И он так смутился, когда упомянули про Мягкову. С ума сойти, он дружит с самой популярной девушкой-комиком! Антон мог вечно стоять так под своими окнами и болтать с Арсением Сергеевичем, расходиться совсем не хотелось, Антон только мечтал запечатлеть этот крошечный момент навсегда, оставить в памяти и хранить там. Антон тяжело вздыхает. Машины Арсения Сергеевича под окнами нет, наверное, тот сейчас еще в школе. Антон ставит локти на подоконник и кладет лицо на ладони. А Арсений Сергеевич все также крутится в его мыслях и во дворе его дома, зовет, заступается, а потом улыбается. Так нежно-нежно, уголками губ, как сегодня в кабинете директора. И почему-то вспоминая эту улыбку, Шастун не боится общества вокруг него. Нужно бояться только себя и своих чувств, а они пока Антона не пугают. Антон достает из пачки сигарету, открывает окно, лезет на подоконник и начинает курить. Несколько дней назад он точно также сидел у окна, курил и случайно увидел Арсения Сергеевича. Теперь же Антон внимательно разглядывает прохожих и машины вовсе не для того, чтобы поразмышлять над их жизнями. Он пытается найти Арсения Сергеевича. От сигареты давно ничего не осталось, запах полностью выветрился из комнаты, а Шастун жутко замерз у распахнутого окна. Его глаза рыскают по прохожим, но нужного лица так и не находят. Он настырно ждет Арсения Сергеевича, непонятно зачем и почему, но все равно ждет. Антон не хочет отвечать на вопросы в своей голове, разбираться в тревожащих его мыслях. Он ждет Арсения. Но Арсений так и не появляется.