Последние минуты любви

И весь мир вдруг ломается для Антона. Он сам не понимает, что с ним происходит. Его разрывает на части от всех эмоций сразу и в какой-то момент ему кажется, что он умирает, потому что человеческое тело неспособно выдержать столько чувств. Антону хочется срочно что-то сломать, разбить или порвать, как рвется его душа на части, хочет найти виновного в его состоянии. В коридоре небольшой беспорядок. Наспех снятая куртка валяется в углу, отброшенная в сторону сумка, ботинки в разных концах комнаты, – все это не привлекает Антона. На глаза ему попадаются ногти. Черные накрашенные ногти. Вот они виновники его чувств и терзаний. Ненависть к себе побеждает рассудок, и Антон с отвращением смотрит на собственные ногти. Внезапно в нем появляется столько сил, и Антон, не думая, вырывает ноготь указательного пальца. Полностью не получается, ноготь ломается, впиваясь в мясо. Фонтаном брызжет кровь. Антон падает на колени и кричит от боли. Но это именно то состояние, которого он добивался, хотел доказать себе, что его нужно осуждать, он сам обязан осуждать себя за такие вещи. Он ломает и второй ноготь, начинает течь кровь, а нестерпимая боль пронзает все тело, сердце будто разбивается на тысячи осколков, а в голове голос Арсения Сергеевича о том, что он тоже его осуждает. Но одновременно с этой болью Антон получает удовлетворение, будто мысли в голове расходятся по полочкам, он решает для себя многое, но, кажется, неправильно. Пусть его руки покрыты кровью, зато больше никаких сомнений. Да, он вырывает себе третий ноготь, и боль резко ударяет куда-то в живот, а рука немеет. На глаза Антона набегают слезы. Он ненавидит сам себя за эти чувства. Ему нравились парни со средней школы. Как-то произошло, что он понял это почти сразу. Он ездил в лагерь с друзьями, но они попали в разные отряды и были вынуждены общаться с другими ребятами. Один из подростков заинтересовал Антона, и он понял, что влюбился. Конечно, с тем парнем ничего не получилось, он даже не признался ему, а после лагеря они не общались, но в голове Антона мысли забили тревогу. Он хранил надежду, что его привлекают и девушки, он свято хранит ее до сих пор, надеясь, что когда-нибудь он обязательно влюбится в Иру, и это решит все его душевные проблемы. Но годы шли, девушки его никак не привлекали, да и Ира оставалась только подругой. Недавно, когда Антону стукнуло семнадцать, он находил парней в клубах, которые были не прочь быстро доставить друг другу удовольствие на заднем сидении автомобиля или в кабинке туалета. С первым парнем, которому Антон подарил больше, чем поцелуи, ничего не вышло, хотя они гуляли и проводили свидания. Позже Антон познакомился с тем самым парнем, с которым мальчик из параллели его застукал. У того вообще была девушка, и Антон понимал, что рано или поздно ему тоже придется встречаться с девушкой, чтобы не получать от матери лишних вопросов. По крайне мере, он надеялся, что сможет уехать, а в другом городе матери будет трудно контролировать личную жизнь сына. Когда в школе появился Арсений Сергеевич, Антон сразу выделил его из толпы остальных людей, и он это понимал. Но то, что он, кажется, начинал влюбляться, его не устраивало. Он ссылался на то, что мозгу просто скучно, и он пытается развлечь себя вроде как запретными чувствами, но эта глупая шутка переросла в нечто большее, важное для Антона. Антон всегда принимал себя таким, какой он есть. Да, он плохо учился, но зато сочинял шутки и выступал на сцене, пусть пока на маленькой и неизвестной, да, он абсолютный нуль в математике, зато играет за школьную команду в волейбол. Да, ему нравятся парни, но… Но это никогда не мешало ему, никто не говорил, что это плохо. Да, Россия против таких, как он, но это не значит, что он должен быть против себя и менять то, что в нем с рождения. Пока однажды об этом не сказала мама. Она с презрением отнеслась о новом историке, потому что посчитала его геем, и душа Антона противоречиво встрепенулась. Неужели любовь настолько плоха по мнению матери? Антон раздумывал над ее словами, даже обиделся, не представляя, как она отнесется к правде, если узнает ее когда-нибудь. Но Антон пережил эти мысли, решил не анализировать больше слова мамы. Но затем прозвучало осуждение от Арсения Сергеевича. Оно показалось в тысячу раз обиднее самых жестоких слов мамы. Да, слова историка относились не к нему, но Антон был в их числе. Даже молодой преподаватель из Петербурга был против. А этот молодой преподаватель слишком многое значил для Антона, чтобы пропустить его слова мимо ушей. И Антон причинял себе боль, чтобы успокоить разбушевавшиеся мысли. Он не хотел ничего чувствовать по-настоящему. Тем более к Арсению Сергеевичу. Он ведь точно проигрышный вариант. Он считал, что ногти виновники его душевных мук, ведь именно о них спросил Антон у Арсения после урока. Антон сам не понимал, то ли оправдывает себя и скидывает вину на ногти, то ли просто пытается причинить себе боль, чтобы успокоиться. *** Вся ванна была в крови. Антон, в майке и шортах, сидел на краю ванны и промывал руки под кипятком. Раны щипало, кровь все еще текла, пачкая все вокруг, но парень не пытался остановить ее. Он просто наблюдал за ранами и тяжело дышал. Он добился своего. В душе была пустота, болезненно хватающая все органы. Собственная кровь стала противна Антону. Он выключил воду, смыв остатки красной жидкости, и со стекающей по пальцам свежей кровью достал аптечку, туго перетянув раны на руках. Антон даже не морщился от боли, делал все монотонно и неаккуратно, даже не обработав бинт. Ему было неважно, может ли он подхватить какую-то заразу. План заболеть и умереть звучал не так уж и плохо. Бинты остановили кровь. Маленькие красные пятнышки напоминали о том ужасе, который он пережил несколько минут назад. Но эта истерика уже не задевала за душу, и подросток назвал ее чем-то привычным, нормальным для всех людей. Он подавлял мысль, разносящуюся эхом, что ему нужна помощь. Антон замел за собой следы и закрылся в своей комнате. Домашняя работа не шла, поэтому он достал листы с заданиями, которые вручил ему Арсений Сергеевич, и принялся решать их и читать. На половине заданий Антон понял, что его мозг сейчас взорвется, и он принялся собираться на улицу, попутно звоня Диме. Антон начал задыхаться в собственной комнате от количества истории в его мыслях, словах и действиях. Через десять минут друзья уже бежали навстречу друг другу в переулке между домами. Парни обнялись, словно не виделись давным-давно, и Дима сразу испуганно уставился на забинтованные пальцы. Антон отмахнулся, постарался сделать вид, что для него это незначительно, но боль в глазах все выдала. Дима смотрел на друга. Антон видел в его взгляде понимание, неловкость и попытку подобрать нужные слова. Но Антон, как обычно, улыбнулся и предложил прогуляться по району. Ему требовалось немедленно отвлечься от собственных мыслей. – Дим, расскажи мне что-нибудь, – отрешенно попросил Антон. – Нам стоит поговорить о твоем психологическом состоянии, – аккуратно начал Дима. – Оно в полном порядке, – спокойно ответил он. – Ты думаешь, я слепой и тупой? – Нет, – твердо ответил Антон. Затем, увидев требовательный взгляд друга, добавил. – Хорошо, что ты хочешь от меня услышать? – Зачем ты это делаешь с собой? – Ты когда-нибудь влюблялся в гомофоба-натурала? Нет, потому что ты сам натурал. А я влюблялся. Могу с уверенностью заявить, что ощущения отвратительные. – Ты уверен, что все настолько плохо? – На все сто, – уже развел настоящую драму в мыслях Шастун, что Арсений Сергеевич готов убить его за ориентацию. Но ничего не поделаешь, Антон всегда был таким, эмоциональным, ярким и слегка драматичным. По крайней мере, в его мыслях не было никакой драмы, он думал, что делал абсолютно точные выводы насчет мнения Арсения. Даже если это не так, взаимных чувств ждать не стоило. – Ты хочешь это обсудить? – Честно? Нет. Мне сегодня уже хватило. – О’ке-ей, – с сомнением произнес Дима. – Что ты хочешь услышать от меня? – попытался перевести тему Позов. А затем тихо добавил, будто сам сомневался в правде своих слов. – Я пригласил Катю на свидание. Антон повернулся к другу и широко улыбнулся. – Ура! Наконец-то! – искренне обрадовался Шастун. – Я уж думал, ты никогда не решишься! – Я все еще не уверен… – Дим, ты идиот, – усмехнулся Антон. – Она же тебя любит. – Я о тебе то же сказать могу! Тебя тоже любят, а ты, вон, руки режешь. – Я не режу руки. Просто поцарапался. И наша с тобой любовь отличается от твоей любови к Кате. – Ага. Так я и поверю. В общем, не знаю, получится ли у нас что с Катькой или нет. Ей же пару лет парень из параллели нравился. – Ты ж буквально ее увел, не в курсе? Она уже имена детей придумала, а тут присмотрелась, Позов! – Антон хохотнул. – Вот и влюбилась. – Любовь странная штука, – с сомнением произнес Дима. – Я же в мед собираюсь, там учиться долго. На что я, например, буду семью кормить? – О, так вы уже жениться собрались? – округлил глаза Шастун. – Подожди еще. – У меня просто слишком много сомнений насчет будущего. А у кого этих сомнений нет? Антон вообще планирует выбирать неоднозначную профессию, работать на сцене, сегодня ты востребован, а завтра нет. И Антон тоже на подсознательном уровне боится. Что поделать, в их жизни такой период, когда придется боятся просто потому, что еще не знаешь своего будущего. И насчет любви, конечно, много сомнений. Кому не хочется любить в таком возрасте? И Антон бы желал окунуться в любовь, но правильную, уместную, что ли. Но не в такую любовь, какая в образе Арсения Сергеевича вертится в его голове. Дима предлагает остаться Антону на ночь, наверное, потому, что боится, мало ли чего он сможет сделать с собой в таком настроении. Антон отказывается. Ему нужно сделать историю, чтобы не подставлять Арсения Сергеевича и хотя бы попытаться подготовиться к олимпиаде. Антон до самой ночи готовится по заданиям, данными ему Арсением. Он параллельно истории думает о Диме, о своей жизни, об историке и остальных друзьях. У Димы намечается роман. Правда, этот роман должен был состояться уже давно, Позов несколько лет сохнет по Катьке из параллели, но его нерешительность пугает. Но вот, свидание, оба прекрасно понимают, что влюблены. Интересно, каково испытывать это блаженство, зная, что любовь впереди, что можно влюбляться и окунаться в омут чувств? Что испытывает Дима? Радость? Облегчение? Мечтает ли провести всю свою жизнь с Катей? А сама Катя? Дима классный парень, к тому же она его правда любит. Да, несколько лет любила другого, но Позов явно лучше других. Счастливы ли они сейчас? И делают ли других людей счастливее благодаря своей любви? А куда в это время катится жизнь Антона? С каких пор он начал возвращаться домой и истекать кровью, принося себе нестерпимую физическую боль, дабы заглушить моральную? Почему Арсений Сергеевич витает в его мыслях? Можно ли это назвать влюбленностью? Антон надеется, что нет. Иногда хочется любить, но, когда ты влюбляешься в того человека, с которым ничего не выйдет, желание любить пропадает. Антон здраво мысли и понимает, что такие чувства принесут только боль. Антон долго сидит над конспектами, но толком ничего не понимает. Наверное, стоило меньше думать о Диме и Арсении, а на деле остаться и вовсе на ночевке у друга. Но делать уже нечего, Антон ложится спать, так и не выйдя из комнаты за весь вечер. Возможно, мама станет волноваться, отчего сын поздоровался с ней через дверь, а поужинал строго после нее, просто Антон не хотел светить перевязанными руками. Конечно, можно было начать врать про тренировку, спорт, но на ложь парню не хватило бы сил. Намного проще просто спрятаться и сделать вид, что тебя не существует. *** Наутро Антон чувствует себя погано. По-другому свое состояние не описать. Руки начали чесаться, но менять бинты и обрабатывать раны оказалось некогда. Кружилась голова, Антон списал это на лишние мысли. Он быстро скинул в рюкзак задания, натянул свежие вещи, расчесался и бросил в коридор, решив не завтракать. Пока Антон натягивал куртку, мама вышла из кухни поинтересоваться, куда сын так рванул. Заметив бинты, врать про волейбол все-таки пришлось. Времени не было, Антон попрощался с мамой и соврал, что в школу надо пораньше. На деле, ему просто требовалась свобода и свежий воздух. На улице идет снег, который залепляет глаза и нос. Антон ногами месит сугробы и нервно сжимает озябшие пальцы. Он не хочет идти в школу, там вновь начнутся проблемы с математикой, придется сдавать работы по истории, половину из которых он списал, потому что выучить не успел. Там вновь будут друзья, которые слишком сильно любят Антона, и ему придется стараться максимально, чтобы изображать счастье на лице и врать им, что все в порядке. Но школа появляется, как бы Антон не желал ее видеть. Ему приходится минуть ворота, простоять в пробке из младшеклассников, пройти главные двери и спуститься в раздевалку. После этого пути назад уже нет. Урока истории в расписании нет, но на большой перемене, сдав Диму остальной компании, Антон идет на третий этаж, чтобы отдать работы, над которыми он правда пыхтел полночи, хоть и безрезультатно. Друзья обещают ждать в столовой, еще раз пытаются начать разговор про перебинтованные руки, но Антон отмахивается. – Арсений Сергеевич, доброго дня, – поникнув, говорит Шастун, заходя в кабинет историка. Препод сидит за столом, работая за компьютером. Он поворачивается к школьнику, кивает ему, прищурившись, и приглашает жестом подойти. – Ты уже принес задания, Шастун? – Я пытался, – пожал плечами Антон, словно сам сомневался в своих действиях. – Все еще надеюсь, что заболею перед олимпиадой. – Не надо болеть, Антон, – обеспокоенно отвечает препод и косится на парня. – А ты точно сейчас здоров? Ты какой-то бледный и грустный. Ничего не болит? – Душа. – В твоем возрасте она должна цвести, Антон, – озабоченно продолжает учитель. – Говорите, будто вы старик, – фыркнул школьник. – У вас что-то тоже не похоже, что душа цветет. Под глазами синяки, словно трое суток не спали. Или это у вас, наоборот, от хорошей жизни? – усмехается он. – Переехать сюда было сложно, – оправдывался Арсений. – Но ради повышения можно потерпеть, верно? – без издевок спросил Антон. Арсений кивнул, достал из футляра очки и начал протирать стекла. – Знаешь, когда я уезжал из Санкт-Петербурга, я убегал от своих проблем. Там у меня скопилась куча дел, которые я не успел решить. Из-за разных часовых поясов я устал до глубокой ночи созваниваться со всеми из Питера, понимаешь? – О, у вас, наверное, столько поклонниц, Арсений Сергеевич, на все звонки ответить не можете! – хохотнул Антон. Арсений Сергеевич отреагировал с улыбкой, спросил. – С каких пор моих учеников так волнует моя личная жизнь? – О, я уверен, среди старшеклассниц вы секс-символ. – Даже так? – удивленно изогнул бровь Арсений, надевая очки. – Можешь передать всем моим поклонницам, что я ими не заинтересуюсь, как бы сильно они ни старались. А теперь давай свои работы, посмотрю, что ты так быстро успел сделать. – Жаль, – наигранно всхлипнул Антон, протягивая листы с заданиями. – А я вам тут душу открываю, душевный диалог веду… – Ты шутишь про моих поклонниц, Антон, – покачал головой препод, разглядывая задания. – Вот смотри, первый вопрос. Он с подвохом, обрати внимание. Ты ответил на него поверхностно, как ответил бы любой другой. А ты копни глубже, подметь все детали вопроса… Антон, конечно, с трудом мог сосредоточиться на истории, на первом или втором вопросе. Он смотрел только на Арсения Сергеевича, на его красивые руки и пальцы. Все знания, естественно, пролетали мимо ушей школьника, и, когда Арсений Сергеевич спросил о заданиях, Антон ничего не ответил. – Антон, – довольно строго окликнул его историк. – Я же тебе только что все объяснил. Почему ты меня не слушал? – Я? – почесал затылок Антон, не зная, что ответить. А чего говорить? Что Антон просто все это время пялился на учителя? – Что у тебя с руками? – Поцарапался, – спокойно выдал ложь парень. – Все руки сразу? – Волейбол, – придумал другую отговорку парень. Арсений Сергеевич встал из-за стола и поправил очки. – Какую еще ложь сочинишь? – Я не вру! – порывисто ответил Антон. Затем заглянул в холодные голубые глаза преподавателя, которые считывали все эмоции Шастуна и выдохнул. – Ладно, я вру… Но ведь я не обязан говорить вам правду. – Не обязан. Если не хочешь, не говори. Я спрошу о другом, ты тщательно обрабатывал раны? – Зачем их вообще обрабатывать? – фыркнул он, но понял свой прокол. Арсений Сергеевич постучал по столу и отвернулся к шкафу, продолжив говорить. – Можно получить заражение крови, подцепить кучу болячек и жалеть потом всю оставшуюся жизнь. Тебе немедленно нужно сделать перевязку, – он открыл шкафчик, достал небольшую белую коробку с красным крестом и повернулся к Антону. – Я тебе помогу и это не обсуждается. Антон только открыл рот, но Арсений по-хозяйски уже начал раскладывать бинты, ватки и перекись, парень понял, что препод слушать его не станет, поэтому подросток послушно плюхнулся за первую парту, конечно, церемонно закатив глаза, чтобы выразить свое недовольство. Арсений действовал медленно, не спеша, словно в их распоряжении была не единственная обеденная перемена, а целая жизнь. Он занял свое рабочее место и протянул руки к пальцам Антона, но замер на полпути, вроде прося разрешения. Антон его взгляд выдержать не смог, но кивнул, но руки его, когда историк дотронулся до кожи, дрогнули. Арсений крепко стиснул в руках руки парня и бережно начал снимать бинт. Бинт прилип к коже, и Арсений, боясь доставить дискомфорт, аккуратно разворачивал наспех затянутые бинты. Руки Антона дрожали от горячих пальцев Арсения, и по телу разносилось приятное тепло. Антона бросало то в жар, то в холод, он то поднимал взор на Арсения, то пытался спрятаться от взгляда его холодных голубых глаз. – И чего ты меня так боишься?.. – совсем тихо спросил Арсений, и Антон посчитал, что ему причудилось. – Я не боюсь, – вполне уверенно заявил парень и уставился на руки, которые сейчас предстояло увидеть Арсению. Бинты, испачканные маленькими каплями крови, упали на парту. Взору Арсения Сергеевича открылись изуродованные подростком в порыве внутренней борьбы руки. Он тихо вздохнул и покачал головой, продолжая держать в своих руках руки парня. Антону нравилось, что учитель не говорит ничего лишнего, не осуждает его и не задает глупых вопросов, хотя руки с поломанными ногтями правда смотрелись отвратительно. Антон поднял глаза на Арсения, их взгляды пересеклись. Привычно холодная голубизна глаз Арсения отдавала теплом. В них мелькало сочувствие и переживания, дрогнула едва заметная боль. Арсений Сергеевич одной рукой снял очки и протер глаза, затем вновь посмотрел на руки подростка. Он ничего не говорил, и молчание вполне устраивало Антона, допроса сейчас он бы точно не выдержал. Но в следующий раз, когда их взгляды вновь пересеклись, Антон увидел будто бы понимание в голубом омуте глаз Арсения Сергеевича, словно учитель все понял, словно все видел, словно был там вчера, словно догадался об истинных мотивах Шастуна. – Эх, Антон, Антон… – только и промолвил Арсений Сергеевич и вновь опустил взгляд на руки. Внезапно он прищурился и пригляделся к целым ногтям, на них еще остался черный лак, которым раньше были покрыты все ногти. Учитель удивленно моргнул, будто не поверил в увиденное, и спросил. – Ты сам так себя? Или кто-то? – Сам, – честно признался Антон, не видя смысла скрывать это. – Ты из-за ногтей, что ли? Вчера один такой пришел, теперь ты… Точно сам или боишься рассказать? – Вы думаете, меня из-за ногтей изуродовать могли? – Запросто, – нервно передернул плечами Арсений Сергеевич. – Нет. Я правда сам. – Вчера все в порядке было. Что случилось? – А вам ли не плевать? – огрызнулся Антон и потупил взор, чувствуя неприятный гнев внутри себя. – Вы, наоборот, радоваться должны, что я от ногтей избавился, вы же осуждаете. – Я осуждаю, потому что боюсь за безопасность своих подопечных, а личное самовыражение я никогда не осуждаю. Но такое сделал человек, пытающийся покалечить себя, Антон, – строго заявил Арсений. – Что у тебя происходит в жизни? Может стоит наведаться к Инне Сергеевне на третий этаж? Она хороший психолог. – Который докладывает все родителям? Нет, спасибо, от таких услуг откажусь. Вон, поучил себя немного, зато легче сразу стало. – Твои прекрасные руки, Антон, ни в коем случае не должны подвергаться боли. Они красивы и нежны, будто принадлежат художнику или музыканту. Антон почувствовал, как неприятный жгучий румянец покрывает его щеки, как сердце стучит быстрее, как в мыслях происходит кавардак, когда слова Арсения Сергеевича доходят до сознания. Вообще настоящее сумасшествие то, как словами учитель может влиять на своего школьника, как заставляет страдать одной фразой, а следующим днем уже смущаться и рдеть от сказанного. – Давай я помогу тебе, – устало выдохнул он, придвигая аптечку. Антон поморщился, когда Арсений, пусть и бережно, начал обрабатывать свежие раны, затем трепетал, когда после горячих прикосновений учитель заматывал руки холодным бинтом. Антону казалось, что он бредит, что его накрыла лихорадка, что мир вокруг ненастоящий, а созданный вокруг его мечт и фантазий. – Арсений Сергеевич, а что за проблемы из Питера, про которые вы говорили? – спросил Антон, понимая, что любопытство сожрет его еще до выхода из кабинета. – Не забивай голову. Прошлые романы никак не могут оставить в покое. – О, – многозначительно выдохнул Антон. – Понятно, – отрешенно ответил он, а затем, подняв глаза, тихо спросил. – Арсений Сергеевич, а вы натурал? Руки Арсения Сергеевича дрогнули, он строго посмотрел на Антона своими голубыми глазами, но ничего не сказал. Антон прикусил губу и поклялся себе больше никогда в жизни не задавать таких каверзных вопросов. Прозвенел звонок. Оба вздрогнули, словно резкий звук напугал их и застал за чем-то запретным. Мысли Антона точно витали не в нужном русле. Несмотря на начало следующего урока, ни Антон, ни Арсений не торопились. Учитель бережно продолжал обрабатывать раны Шастуна, хотя бинта было явно достаточно. В дверь постучали. Антон поднял многозначительный взгляд на Арсения и мотнул головой в сторону рук, потому что со стороны это выглядело неправильно. Но Арсений спокойно завязывал бинт и крикнул пришедшему нежданному гостю войти. Это оказался Павел Алексеевич, самый неожиданный гость. Антон стушевался, ведь все-таки перед ним был директором, пусть они и имели дружеские отношения, но все это переходило все границы. Арсений Сергеевич тем временем абсолютно не смущался. Выкинул старый бинт, убрал аптечку и, отряхнув руки, поприветствовал директора. – Антон поранился, – пояснил он спокойно. – А я единственный, кто смог уговорить его обработать раны. – Оно и понятно! – усмехнулся Павел Алексеевич. – Это ваше дело, что вы здесь обрабатываете, я отчеты принес и распечатки проверочных работ, что ты просил. – Отлично, спасибо, Павел Алексеевич. У меня сейчас нет урока, давайте сходим в столовую пообедаем? – Прекрасная идея, Арсений! Лучше убери контрольные, у нас школьники такие, пробраться сюда смогут. Антон хохотнул. Павел Алексеевич бросил на него веселый взгляд. Именно Шастун в прошлом году пробрался в закрытый кабинет из окна и сфотографировал ответы на все контрольные. Арсений Сергеевич подошел к шкафу, открыл папку, начал листать ее. Антон задумался, насколько же у этого человека все по полочкам, по местам, ничего лишнего, насколько рассудительно он поступает! Правда, прожигая спину историка, Антон, кажется его смутил, потому что Арсений Сергеевич повернулся, вопросительно глянул на него, и папка из рук его выпала. Некоторые листы вылетели и, сделав сальто в воздухе, упали на пол. Антон опустился на корточки и принялся их собирать, про себя улыбаясь. Все-таки Арсений Сергеевич бывает жутко неловким. Павел Алексеевич тоже не стоял в стороне, собрал несколько листов и вместе с Антоном протянул их растерявшемуся преподу. Тот кивнул, поблагодарил и, глядя на Антона, как бы невзначай бросил. – Би… – Что? – отреагировал Павел Алексеевич быстрее растерявшегося Антона, до которого отсылка к старому вопросу доходила с трудом. Он думал, ему послышалось. – Би…лет, говорю, купил, – продолжил историк, как ни в чем не бывало. – На свою любимую группу, у вас, в Воронеже, – и помахал прямоугольным билетом из стопки поданных директором бумаг. Антон неловко кашлянул, за ним будто повторил Арсений. Кажется, верный посыл он все-таки понял. Когда Антон вышел из кабинета, его переполняли все чувства разом. Что только что произошло в кабинете истории? Ему показалось или историк правда сказал о том, что его привлекают парни? Правильно ли он понял отсылку к прошлому вопросу или это жестокое совпадение? Антон только и думал об Арсении Сергеевиче, его руках, прикосновениях и словах. Какие-то романы прошлого не могут его отпустить, что происходит на самом деле в его жизни и кого он любит? Выделяет ли он Антона из толпы других учеников, как тот выделяет его из толпы преподавателей? Или Антону, который начинает влюбляться, все кажется? О внимательности на следующем уроке и речи быть не могло. Антон покрутился по школе, так и не дойдя до кабинета физики, развернулся и вылетел пулей из школы, пока охранник ненадолго отошел. Обойдя школу, парень не пошел до гаражей, а закурил прямо на заднем дворе, встав так, чтобы его было видно только из боковых окон, которые находятся в коридоре. Он написал Диме, что не пойдет на урок, сейчас было не до учебы, пусть учительница поставит ему отсутствие, пусть директор вызовет к себе, пусть мама будет допрашивать, почему он прогуливает, но он все равно не пойдет на урок. Не сейчас, не так, не со столь яркими чувствами. Антон начинал мерзнуть, это становилось понятно по озябшим красным пальцам. Толстовка не спасала от жестокой воронежской зимы, но внутри Антона пылал такой жар, что он даже не замечал внешний холод. Табачный дым согревал волнующееся сердце, приятно окутывал, спасая от реальности. – Ты идиот?! – раздалось недовольное в окне. Антон резко повернулся, сжимая между пальцами сигарету, и увидел Иру и рядом стоящего Диму. – На улице мороз! – продолжала гневно девушка, распахнув окно пошире. – Немедленно зайди в школу! Что опять произошло у историка? Почему ты побежал курить? – Мне не холодно, – только и ответил Антон, так пылала его душа. – Антох, это не шутки, – встрял в разговор Дима. – Вернись в школу, мы переживаем. Антон поглядел на друзей, почувствовал вину, что заставляет их волноваться и, заперев чувства на ключ в своем сердце, попытавшись усмирить пыл в душе, выкинув окурок сигареты и затоптав его носком, он подошел к открытому окну на первом этаже и ловко забрался в школу. Друзья втроем пошли обходным путем, по лестнице, чтобы не встретиться с охранником. Пальцы Антона все еще были красные, от него пахло табаком, а на щеках остался румянец, но вряд ли от мороза. Ему казалось, что он превращается в воздушное облако, которое летит по небу и наслаждается своей тихой жизнью. Уже у кабинета физики, куда друзья его притащили едва ли не насильно, Антон вдруг повернулся к ним, посмотрел сначала на Иру, затем на Диму и, кивнув на свои озябшие руки, спросил. – Как думаете, у меня правда прекрасные руки?..