Партнёрство

***

Костя хорошо помнит, как их первый раз случился внутри полицейской машины. С откинутой спинкой пассажирского сидения, с Таней, которая нетерпеливо выдергивала его ремень из пряжки, с Костей, который стаскивал с неё её дорогие строгие брюки а-ля Шанель и разводил ноги в разные стороны, вжимая в спинку единым сильным толчком. Даже тогда она умудрилась его стопануть и натянуть гондон (вот уж дурацкая руссификация слова «condom» прицепилась) на стоящий блестящий от предэякулята член. — Кость, это не вопрос прихоти, а обоюдной безопасности. Знаешь, какие показатели заражения СПИДом у нас по стране? — У Кости иногда свербило, пардон, в паху так, что хотелось на защиту наплевать, потому что саму Таню хотелось очень сильно. Но даже во второй раз уже внутри его квартиры и последующие Таня красноречиво выставляла вовремя знак «стоп». В этот раз Гром посмотрел на неё так, словно она его оскорбила, однако Татьяна настойчиво продолжила. — Нет? А я вот знаю. Именно поэтому мы не будем пользоваться голимыми «Эрос», а воспользуемся нормальными БС-овскими. Не зря же я с индусами рассматривала контракт, и они мне их предоставили, скажем так… На пробу. Таня говорила без намёка. Но что она, что Костя прекрасно понимали — тут не совсем про безопасность в плане болячек речь шла. Залети она от него, проблем потом не оберешься. Таня шутливо подкалывала его на этом фоне, что, случись такое, ребёнка она, конечно, оставила бы, но навряд ли бы Костя после такого позвал её замуж. Костя что-то, исходя из духа противоречия, буркнул, что, может быть, и позвал бы. И вот тогда в повисшей тишине его квартиры Таня впервые задумалась о разводе. Они уехали к Прокопенычу на дачу летом, когда в Петербурге от жары хотелось утопиться в ближайшей почти высохшей луже. Когда спокойно можно было разводить костры, жарить сосиски и не боятся, что дети в ближайшем пруду провалятся под лёд из-за дурацких пристрастий гулять по непрочным скользким поверхностям. Настя и Игорь и правда нашли довольно быстро общий язык — для своих 5 лет она была смышлёным ребёнком, Игорь для своих 10 и с успеваемостью отличника тем более, и это выступило главной причиной их скоро сформировавшейся дружбы и отсутствия скуки, несмотря на разницу в пять лет. Игорь взял над ней шефство и учил играть в приставку, показывал дачу дяди Феди, которую знал, как свои пять пальцев, бегал с ней купаться на пруд и при всём при этом неизменно вызывался сам за Настей следить. Дети дома бывали редко, в основном гоняли по поселку на смазанных Федей великах, у которых иногда возникали проблемы либо с цепями, либо с колёсами, и взрослых своим обществом не донимали. А взрослые восполняли потраченные за время интенсивной работы ресурсы, отдыхали, пили, общались, в общем, вовсю наслаждались жизнью. И занимали не один раз выделенный им диван, куда ложились обязательно вместе. Когда прессинг погони и службы чуть снизился, в Косте проснулась какая-то особая обостренная тяга зажимать Танюху буквально в каждом удобно подвернувшемся углу. У Феди, например, в гараже, на капоте её загнанной Альфа Ромео, когда Таня надевала лёгкий голубой сарафан в мелкий синий цветочек, возле прудика, когда дети купались, и они все-таки решались их сопровождать, на диване, естественно, и пару раз под градусом даже на столе и столешнице кухни. Перед Федей стыдно не было от слова совсем, перед Леной тоже — те были люди взрослые, всё прекрасно понимали, что голод до внимания должен был быть удовлетворен сполна. Да и вид отдохнувшего умиротворенного Кости того определённо стоил. Вот и сейчас Костя выцеловывал грубую, но пылкую дорожку по линии её челюсти, отведя несколько кудрявых локонов в сторону. Таня повернула с затаенной улыбкой голову. Вторая ладонь его забралась к ней под юбку сарафана, оглаживая сквозь бельё с намёком на терпение, а потом нетерпеливо стаскивая вниз. Его вторжение всегда было резким, интенсивным, обязательно средним и безымяным пальцами, — он её пристрастия успел выучить наизусть. Для дразнящего эффекта Костя мог прижаться к её лобку своим стояком, чтобы усилить крепнущее напряжение внутри неё. Таня задыхалась, когда он так делал, ей хотелось нестерпимо дёрнуть его за ремень, расстегнуть эти чертовы джинсы и получить то, чего они оба хотели. Костя был не из тех, кто долгими томительными ласками разогревал и занимался этими дурацкими экивоками в постели — он брал резко и сразу, особенно если чувствовал, что сила и тяга желания были взаимны. У них с Танькой, как в вихре, летела потом одежда на пол, а иногда и не летела, так, оставалась висеть на теле, как нечто бесхозное раздражающее и мешающее, но на что не хотелось тратить драгоценное время. Костя её брал мощно, из-за него ближайшая поверхность или предмет мебели приходили практически в неисправность. Быстрые рваные фрикции, её пальцы в его волосах, смазанные страстные поцелуи, от которых низ живота превращался в бурлящий котёл ада, готовый принять очередного грешника в себя. В общем-то, сравнение было дельным, кем же ещё он являлся, когда трахался с замужней женщиной? Да вот только для Кости это не имело никакого значения, когда Танька под или перед ним стонала. Когда тянула его в моменты удовольствия за волосы, закрывая обязательно томно глаза и оставляя чуть приоткрытыми губы. Когда её язык скользил в его рот, запуская горячую дрожь вдоль позвоночника, а дальше — прямым выстрелом в пах. Когда она мокла от его пальцев и жалась нуждающеся к его руке, словно сучка, вступившая в период течки и почуявшая нужного ей пса. Институт брака в его глазах был сильно переоценен и сковывал даже по-настоящему любящих друг друга людей. Может, поэтому совесть его грызла совсем недолго? Секунды три после их первого поцелуя, который случился, когда они убегали под дождём от бандитов. Спрятавшись за углом дома, с барабанящими сердцами и сбитым дыханием, они вслушивались в громкий топот, пока группа людей в спортивных костюмах не пробежала мимо. Когда всё смолкло, Таня просто притянула его без слов за лацканы куртки и впилась безапелляционно в его рот своим. Костя не мог не ответить. — Кость… — Она простонала его имя, запрокинув голову. Прижалась ягодицами к этажерке со спицами для великов, за которыми они сюда, собственно, и пришли, заскребла по его взмокшей спине, и Костя подхватил её сильнее под бёдра, буквально вжимая своим телом в шатающуюся хрупкую пластиковую конструкцию. — Отец говорил, я своим поведением разрушаю нашу семью. На самом деле, в чем-то он прав. Я ведь… Совсем не идеал матери и жены, о которой можно мечтать. Довольно часто я прокручиваю его слова в голове и вспоминаю их, понимая, что так оно, наверно, и есть. Знаешь, мне кажется, он занял такую позицию ещё с самого моего рождения, когда мамы не стало. Она умерла, рожая меня, и он просто…— Таня произвольно повела рукой. — Закрылся от меня. Как будто винил меня в том, что случилось, и его жизнь без неё потеряла всякий смысл. Я очень боюсь, что с Филиппом случится то же самое. Они гуляли под раскидистыми липами, свет разливался лимонным соком по голубому небу, говоря о том, что солнце скоро будет заходить. Костя невольно к Тане подошёл ближе. Отсюда и шли все эти подростковые бунты: и то, что она сбегала, и непотребное поведение, алкоголь, громкая музыка возвращение домой черт знает когда, рано проколотые уши и волосы, покрашенные не единожды в один из цветов радуги (она специально выбирала поядренее и поярче). Таня явно пыталась встряхнуть эмоционально отца и привлечь его внимание. Костя хорошо её понимал, ведь его старик был не лучше. Ещё и прикладывать его самого мелкого любил. У Кости из-за этого на Игоря даже в самых накаленных ситуациях рука не поднималась, хотя иногда всыпать хотелось неимоверно, так доводил своими выходками и «делами с Игнатом». Все мы родом из детства. — Ты слишком всё преувеличиваешь и драматизируешь, Танюх. — Костя, как приличный человек, отыскал урну и выкинул докуренную сигарету туда; его пальцы сплелись с пальцами Тани, и замок закачался в такт неторопливому шагу. — Филипп мужик взрослый, он всё должен будет понять. Таня неуверенно смотрела в сторону нависающего над прудом толстого ствола дерева. Игорь и Настя как раз сейчас резвились на нём. Настя загнала Игоря на само дерево и умудрялась всё равно его обрызгивать водой. С визгом она убежала от него, когда он спрыгнул и начал ответные действия. — Мама-мама, Игорь в меня брызгает! — визгливо со смехом прокричала она. — Ничего страшного, зато наконец остынете оба, — крикнула Таня с улыбкой ей. — И аппетит нагуляете, — добавил Костя.— А то в последний раз шашлык даже не доели! Оба одни кожа да кости! Таня на него как-то особенно посмотрела. Такой взгляд вмещает в себя и нежность и признание в нынешнем моменте, что этот человек, на кого смотрят твои глаза, всё, что тебе нужно. Она обняла себя за плечи его рукой и прижалась теснее. Пока дети устраивали водные баталии, они отошли к выезду из посёлка. Там как раз уже стояла приехавшая машина Филиппа, возле которой он, прижавшись к одной из дверей спиной, курил и восторгался мысленно красотой этого места. Таня шла к нему, как провинившаяся школьница. Практически колени тряслись, сердце в грудной клетке колотилось так, что этот стук готов был потревожить птиц на соседней ветке. Шумно сглотнув, Таня тихо окликнула Филиппа по имени, и он к ней повернулся. Всё те же зелёные глаза. Всё та же мягкая растерянность, участливость и бесконечная нежность к ней, которую она не заслужила. — Филипп, нам надо поговорить… — начала она издалека, закрутив кольцо на пальце. Верный признак того, что она нервничала. — Я знаю, зачем ты меня сюда позвала. Тань, давай поговорим как взрослые люди. Зачем тебе этот развод? Разве я запрещаю вам с ним встречаться? — Филипп, выглядящий интеллигентным профессором на фоне их всех, будто сорвавшимся с кафедры филологии после важных обсуждений, ступил в голубой клетчатой рубашке ближе. Таня не отступила. Он не ругал её, не бранил, даже не пытался. Хотя мог, имел на то полное право! И она ощущала, как противоречивое желание получить от него наказание в виде крика или скандала разбивалось о то, что Филипп никогда не был такой. Он не скандалил. Да, ревновал, но тихо. Поддерживал её во всём и очень-очень её любил. Он взял её лицо в свои ладони. Сигарета ещё тлела у него меж пальцев. Его пронзительные зелёные глаза, казалось, смотрели в самую душу. — Я просто не хочу больше тебе делать больно. Кто-то из нас двоих должен был это прекратить… — напряжённым от слез голосом прошептала она, громко шмыгнув носом. Глаза её увлажнились. Таня сняла кольцо с пальца и протянула его Филиппу, вложив в одну из его ладоней. Облегчения она от этих действий не чувствовала, только ещё большую вину и нарастающий груз в душе. Филипп внимательно посмотрел на неё, на кольцо и на то, как слезы начали стекать по её щекам. Она хотела развода, но Филипп понимал, что дело было не совсем в этом. Он бы его дал ей, обстои дела реально так. Таня просто хотела перестать пользоваться им и его добротой, которой она к себе, как она думала, не заслуживала. Он вложил кольцо обратно в её ладонь, согнул её пальцы, чтобы она его взяла, и притянул дрожащее тело к себе, крепко обняв. — Иди ко мне. Тебе это всё не нужно. Тебе не нужен этот развод, чтобы встречаться с ним. Я не буду… Препятствовать вашим встречам. И резкая смена обстановки болезненно ударит по Насте, ты сама это понимаешь. Я её отец, я хочу её видеть, хочу о ней заботиться. И о тебе хочу. Думаешь, я ничего не знаю? Я всё знаю. Но я люблю тебя, Таня. Всегда любил. И за мной остаётся решение, продолжать нашу жизнь такой или нет. Она неожиданно очень крепко его обняла, буквально вцепилась в него, как в якорь, как в гранит, как в что-то твёрдое и крепкое, что позволяло ей удержаться на плаву. Таня расплакалась. Филипп выкинул сигарету и принялся зацеловывать её лицо. Он продолжал это делать, пока все её слезы не иссякли. В лихорадочном приступе откровения она шептала: — Я тебя недостойна… Недостойна… — Скорее, тебя мало кто достоин, — с некой лишь понятной ему горечью заметил Фил и поставил подбородок на её макушку, позволяя в себя уткнуться. Таня ушла от него не сразу, лишь когда зов Игоря и Насти стал уж совсем требовательным и громким. И вот тогда к нему подошёл Костя. Гром протянул ему свою пачку с сигаретами. Филипп принял немое предложение перетереть по-мужски без какой-либо драки, прикурив от зажигалки и дав прикурить от неё же Косте. На посёлок надвигались розовые сумерки. Застрекотали сверчки, среди травы начало летать много комаров. Воздух возле воды остывал, но земля, нагревшаяся за день, отдавала свое тепло. Филипп и Константин вместе задумчиво курили. Оба прижались к его машине и смотрели на пруд, на дома, но только не друг на друга. — Если ты ждёшь извинений за это всё, то я… Не буду извиняться. — Она сложная женщина, Кость. Однако я знаю её сильные стороны и её недостатки. Я знаю, что она просто человек со своими страстями, и принимаю её полностью такой, какая она есть, не идеализируя. Знаю, где её стоит укротить, а где поддержать и подставить вовремя плечо. Где отпустить на волю. Не каждый мужчина способен любить такую женщину. И ты, возможно, в долгой перспективе не сможешь. — Филипп это говорил абсолютно беззлобно, без ревностных всплесков агрессии. Просто констатируя, как факт. Такие люди, казалось, просто не умели злиться. Но то была лишь видимость. Костя знал, что гнев терпеливых людей — это самое страшное, что можно только наблюдать. Но за словами Филиппа не скапливалось злости или яда, которым он хотел, но не должен был плеваться. — Уже смог. — Константин пыхнул сигаретой и запихнул ладони в джинсы. — И что же нам теперь делать? — Жить. Просто жить и любить её обоим, получается. — Филипп пожал плечами. Ни дать ни взять настоящий профессор философии. — Я приехал к ней и Насте. Хочу их обеих увидеть. Пустите к себе? Костя неожиданно сердечно его похлопал по плечу. — Хороший ты мужик, Филя. Любит она тебя очень. Но и меня любит. И я ничего не могу с этим поделать. Мне кажется, брак вам сильно всё осложняет. Ты пошёл на большой риск, когда звал её замуж. Быть гражданским мужем сейчас не только модно, но и более удобно. — Да, я знаю. — Филипп пристально на него посмотрел. — Но я понимал, на что шёл. Понимал, что мне её… Не удержать. Но она находит во мне ту необходимую опору, которая ей нужна. Для меня этого достаточно. Федя боялся, что с приездом Филиппа возникнет та самая неприятная неловкость и напряжение, которые обычно возникают, когда рядом находятся маленькие дети, а материться нельзя. Но нет. Филипп оказался человеком смешным, сердечным, он рассказывал много забавных случаев из своей жизни и работы переводчиком, и они с Федей заметно подружились. В какой-то момент они даже вместе начали читать для всех стихи. Игорь смеялся и шептал Насте, что взрослых хорошо так разнесло, Настя просто смеялась, будучи счастливой, что папа в компанию хорошо влился, а Костя… Костя всё думал о его словах, смотрел на Таню, на него и понимал, что любовь Филиппа к ней была чем-то редким, особенным. Из ряда вон выходящим. Она сильная женщина, он… По-своему сильный мужчина. Только пути проявления их силы и борьбы различались. Однако он знал и умел её защищать, как было нужно именно ей. Он будто специально выбирал путь добра, но и не игнорировал несправедливость вокруг себя. Просто иначе с ней справлялся. Такую пару ему довелось за жизнь встретить всего раз. Никогда бы Костя не подумал, что муж женщины, в которую он влюбился, сможет стать ему духовным товарищем. Костя попытался представить, смогла бы Таня вынести такую жизнь с ним? Обоих никогда нет дома, дети предоставлены сами себе… Едва ли. Фил был золотым мужем, и из этой категории его убрать не получалось ну никак, хоть ты тресни. Видимо, нужно было довольствоваться тем раскладом, который им троим предложила жизнь. — Так ты дома на домашнем обучении сидишь? — спросил тихо Игорь Настю, и она сонно кивнула. Её щека прижалась к его плечу. После бега в воде, вкусной еды и тепла костра её практически сморило. — Ага. Папа меня готовит к школе. В садик я не хожу, мама говорит, что там опасно. И дети часто болеют. — Повезло тебе.— Игорёк тихо усмехнулся и потыкал длинной палкой угли в костре. Кончик его ветки обуглился, и в темноте Гром младший смог вырисовывать им разные картинки в воздухе. Настя, недолго думая, начала повторять за ним. — Ты много времени с отцом проводишь. — Но я почти не вижу маму. Она постоянно на работе. Папа говорит, она решает проблемы нашей страны и пытается вернуть ей былое величие. Так что, видимо, нам с тобой одинаково не повезло. — Настя не пыталась вырисовывать что-то сложное. Скорее, для расслабления водила палочкой, создавая незамысловатые узоры. — А ты знаешь, что твой папа любит мою маму? — Знаю. — Игорь даже слегка смутился. — Давно знаю. — А мой папа из-за этого не ревнует даже. Это так странно… — Настя посмотрела сначала на общающегося с тётей Леной смеющегося Филиппа, потом на Костю, потом на маму, к нему прижавшуюся с польским виски в стаканчике. — Но, знаешь, Игорь, даже если твой папа не женится на моей маме, ты для меня всё равно будешь как брат. Настя говорила об этом весьма непосредственно и прямо, как мог только маленький, не обремененный тяготами жизни ребёнок. Игорь почувствовал, как губы дрогнули, вытягиваясь против воли в улыбку. Он с тихими смешками обнял Настю крепче и растрепал ей с силой волосы. — Не женится, а позовет замуж правильно говорить. Что у тебя все женятся да женятся. Она возмущённо затопала ногами, начав смеяться, и вскоре на голове у неё было черти что. В общем-то, теперь они с Игорем и правда были похожи на родственников, с такими-то вихрами, стоящими дыбом. — Эй, детвора, чой-та вы там вытворяете? — Прокопеныч первым заметил, что дети начали хулиганить. — Игорь мне причёску, как у себя, сделал. Вот, смотрите. — Настя встала с раскладного стульчика и прошлась грациозно рядом с костром, встав раскрытой звёздочкой и демонстрируя созданное трудами Грома младшего изысканное хаотичное творение, именуемое «причёска от Игоря». Все взрослые разом захохотали. Детей относили спать на руках. Буквально по прошествии 15-ти минут оба вырубились, сиротливо прижавшись друг к другу головами, и костёр пришлось потушить. Для Филиппа места не было, Федя хотел было уже бежать просить у соседа раскладушку, но Костя с Таней сказали, что не нужно. Так они втроём в ту ночь и спали, потеснившись скромно на одном диванчике: Фил, Таня и Костя, обнимающий её со спины. Остаток отпуска, пока Филипп не уехал обратно из пригорода в город, их только втроём и примечали: активно беседующих, отдыхающих, наслаждающихся обществом друг друга. Костя удивлялся, что сам не ревновал. Всё это было так… Органично. Как будто они всегда были втроём, пускай и не во всех смыслах. Господи, Смирнов узнает, скажет, что у Прокопеныча на даче царит разгул и разврат. Именно поэтому Костя взял с Феди обещание, — практически клятву, — ничего ему про это не говорить. Не поймёт, а если и поймёт, от подколов им обоим потом не избавиться.