Стерпится — слюбится

Нарядная, богато украшенная упряжка остановилась у задней калитки, когда сумерки мягкими синими тенями уже опустились на округу. Весело похрустывая снегом, прошли к крыльцу будущий жених и дружка, следом выкатилась из саней Марья Тимофеевна — известная сваха, на счету которой было немало успешно просватанных девок. Местные знали: если хочешь, чтобы дело прошло успешно, непременно зови Марью Тимофеевну в свахи, хитрая, веселая, речистая баба меду в уши нальет, от недостатков жениха и невесты глаза отведет, родителям с три короба наплетет — а там, глядишь, и честным пирком да за свадебку. Бесчисленное количество надежных примет знала старая сваха — и как кочерги да ухваты в доме вместе связать, и стол веревкой опутать, и куда в доме невесты сесть, чтобы сватовство вышло удачным… Зайдя в дом, непрошеные гости перекрестились на иконы, поклонились хозяевам, ожидая приглашения — ни проходить внутрь, ни тем паче садиться не положено, пока хозяева сами за стол не позовут. Хозяйка, статная, дородная Ольга Петровна, радушно улыбнулась вошедшим, приглашая разделить трапезу:       — Присаживайтесь, гости дорогие, отведайте чего Бог послал… Неспешно и плавно рекой потекла беседа: о масленичных гуляньях и празднествах, о погоде, о том, какой урожай был прошлой осенью и какая выдастся нынешняя посевная… Но, наконец, перешли к главному — за чем, собственно, и явились. Марья Тимофеевна, взяв разговор в свои руки, зашла издалека, как полагается: напрямки только медведь через бурьян ломится, свахино дело — тихонечко вызнать, уболтать, сговорить, а там уж, даст Бог, сладится.       — Поспела малинка, да не для нашего ли лукошка? Хозяйка, щедро разливая напитки, лишь улыбнулась в ответ, делая вид, что не понимает, к чему гостья ведет речь.       — Бог с тобой, Марья Тимофевна, какая малинка посередь зимы?       — Такая малинка, сладкая да спелая, румяная да красная, девка — будто солнышко ясное, — не сдавалась сваха, не притронувшись к угощению. — На воле в чистом поле кобылка гуляет, али уж стреножил кто?       — Не стреножили пока, — степенно ответил Валерий Александрович, не дав на сей раз ответить супруге. — А вам в том какой интерес? Сваха зажурчала ручьем:       — А нам такой интерес, что сокол наш ясный как увидал жар-птицу, красну девицу, так не ест и не спит, все об ней об одной думу думает. Не подселить ли вашу птицу-девицу да к нашему соколу? Хозяева переглянулись. Неспешно, испытывая терпение гостей, дружно отхлебнули меду, также медленно поставили чарки обратно на стол.       — По всему видать, сокол ваш добрый молодец, — неторопливо отвечал хозяин, пожимая плечами. — А коли так, то отчего же не подселить?       — Добрый, князь, ох какой добрый! — на все лады расхваливала жениха говорливая сваха. — Что родом, что телом, что словом, что делом!       — Ну, добро, коли так, — кивнул хозяин, снова переглянувшись с женой. — А приезжайте к завтрему к нам на пироги да на блины, сами поглядите, какова наша жар-птица, красная девица… Когда, раскланявшись, гости вышли за порог, а затем и за ворота, Борис только крякнул, сдвинув на затылок бобровую шапку.       — Что ж ты, братка, торопишься, как на пожар? Боишься, уведут невестушку? Да с таким-то норовом бояться нечего, немного на Валерьевну нынче охотников из-за ее злоехидства… Опасаются, небось, папенька с маменькой, что дочка в старых девках останется.       — А ты чего это? Иль не рад за старого друга? — вопросом на вопрос ответил князь, с прищуром взглянув на товарища. Тот лишь сокрушенно вздохнул.       — Не слыхал разве: «На маслену жениться — с бедой породниться»?       — Так я и не на маслену, — улыбнулся князь. — Вот после Великого поста на Красную горку свадьбу и справим. Не зря, поди, говорят: «Кто на Красной горке женится, тот вовек не разведется».       — Все одно не ладно это, — пробормотал Борис и удостоился насмешливого взгляда старого друга. — Да еще и старуху Федосеевну повстречали… А сам знаешь, к чему на пути в таком деле старую деву встретить…       — Чтой-то ты, Борис Андреич, как бабка суеверная? — поддел Иван и первым уселся в поджидавшие их сани. — Будет тебе каркать-то… Бог не выдаст — свинья не съест.

***

Тихонько стукнула дверь пыльной, едва освещенной каморки, заваленной грамотами и свитками — и только потом послышался голос:       — Гришенька… Хозяин сего помещения вздрогнул от неожиданности — выпустил из рук перо, опрокинул чернильницу, из которой на грубо сколоченный деревянный стол потекли чернила.       — Евгеньюшка… — выдохнул, так и вперившись взглядом в вошедшую. Вскочил, едва не уронив лавку, кинулся к поздней гостье. — Евгеньюшка, любушка моя драгоценная… Тяжело дыша, раскрасневшаяся, растрепанная, Евгения отстранилась первой, торопливо поправляя волосы, одергивая сарафан. Но Григорий, не унимаясь, подался к ней снова, осыпая поцелуями лицо, шею, прижимаясь все крепче, настойчивее скользя руками по трепещущему девичьему телу… И только когда пальцы скользнули к шнуровке рубахи, Евгения опомнилась, испуганно отпрянула, задыхаясь.       — Гриша… Ты что это… Грех ведь… — пролепетала, судорожно поправляя сбившуюся одежду. Григорий, неотрывно следя за ней — каким-то странным, неподвижно-мутным, будто хмельным взглядом — помотал головой, отвернулся.       — Прости… Соскучился — мочи нет, оттого и сам не свой… Прости… Напугал я тебя? Евгения ничего не успела ответить — застыла испуганно, заслышав чьи-то шаги.       — Идут! — шепнула одними губами и, прижав руку к сердцу, как будто боялась, что оно выпрыгнет из груди, замерла, стараясь не то что не шевелиться — не дышать. Шаги становились громче, все приближаясь; затихли у двери, и наконец — Евгении показалось, что целая вечность прошла — наконец начали отдаляться. И едва только стихли, Евгения, не вспомнив даже о том, к кому пришла, бросилась к лестнице — скорее, скорее, пока не заметили, не застали!.. Птицей взлетела по деревянным ступенькам, оттуда — в сени, а уж дальше — на женскую половину хором. Только бы матушка не застукала!..       — Ты чего это, барыня? — лукаво улыбнулась Палашка, увидав запыхавшуюся, расхристанную княжну. Та, ничего не ответив, захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной, закрыла глаза, улыбаясь потерянно, испуганно и вместе с тем счастливо. Прижала пальцы к губам, которые так и горели от жарких, нетерпеливых поцелуев Григория — а когда вспомнилось, как его руки нагло, хозяйски оглаживали ее прямо через сарафан, вся вспыхнула, будто тело враз огнем охватило. И что это с ней?..       — А знаешь, барыня, что кучер Филька сказывал? — заговорщицки зашептала Палашка, помогая княжне расплести длинную тугую косу.       — Что сказывал? — эхом откликнулась Евгения, слабо понимая, о чем толкует сенная девка.       — Говорит, видал он, как сани впотьмах подъезжали, а оттуда два мужика вышли да баба. Мужиков-то он в темноте не признал, а вот баба… — и многозначительно умолкла, подогревая интерес хозяйки.       — Что баба? — повторила Евгения, все еще витая мыслями в тесной каморке Григория.       — А баба — сваха наша Марья Тимофеевна! — торжествующим шепотом выкрикнула Палашка. — Сватаются к тебе, барыня!       — Что?.. — вмиг помертвев, бескровными губами произнесла княжна, уставившись на прислужницу. — Как это — сватаются?.. Кто? У нас ведь нынче из неженатых только хромой да кривой… Кто же сподобился?       — Ну, кто сподобился, про то мне неведомо, — ловко расстилая постель, щебетала Палашка, — но если Марья Тимофевна сватать взялась, тут уж дело верное… Вот так-то, не ждали, не гадали, а жених у порога!       — Ступай себе, — слабым голосом велела Евгения, без сил рушась на холодную перину. Но, едва за Палашкой закрылась дверь, в волнении вскочила снова, ежась и чувствуя, как подкатило к горлу. Жених… Сватают… Свадьба… Это как же так? Какой еще жених, когда вот он, Григорий ее разлюбезный, совсем рядышком! Что же это делается, Господи?.. В изнеможении откинулась Евгения вновь на подушки, похолодевшими руками вцепившись в одеяло. И так вдруг страшно ей стало… Когда заезжий многоумный букарь Сергий сватался — не испугалась, лишь поизмывалась над ним да от ворот поворот дала. Когда черкасский князь Давид хотел ее в жены взять, только перекрестилась — еще чего не хватало, за иноземца, хоть и крещеного, замуж идти! Когда матушка Васьки Ионова сватов засылала — тоже вдоволь посмеялась над незадачливым женишком, на смотринах под покрывалом косоглазую хромоножку Дуньку выставила. То-то смеху было! Сколько времени с тех пор прошло, у Васьки давно уж жена да двое ребятишек, а Елена Никитична по сию пору смотрит волчицей да здоровается сквозь зубы — так и не простила унижения невестке несостоявшейся… И вот опять… Кто же на этот раз выискался? Да кто бы он ни был, какой бы ни королевич распрекрасный — ей-то что с того, у нее Григорий имеется! И никого другого ей и не надобно… Ну ничего, ничего, иных отваживала — и этого отвадит, выкрутится, чай, не впервой… Евгения тяжело выдохнула, прижав руку к бешено колотящемуся сердцу — но чувство тревоги, надвигающейся бури, близкой беды никуда не исчезло. Нехорошо, ох, нехорошо… Господи, помоги!..