Стерпится — слюбится

Широка, неоглядна степь — всюду, куда ни посмотри, простирается она от края до края, до самого неба. Весеннее солнце, уже набравшее силу, налившееся жаром, палит днем нестерпимой духотой, и горячий воздух стоит недвижим и беззвучен. Разве что пробежит порой слабый ветерок, зашепчутся, зашелестят высокие травы, прильнут к земле, словно рябь по воде пройдется; то всхрапнет, заржет испуганно лошадь, зазвенит сбруей; то вдруг печально, пронзительно вскрикнет в вышине птица, будто стрелой подбитая… Необъятно Дикое поле, и тайных троп, не наезженных дорог здесь не счесть. А молодая княгиня уже и не пыталась высчитать, угадать, где они едут, лежа в темной душной повозке, связанная по рукам и ногам. Но даже если бы у нее и нашлась вдруг возможность неведомым образом освободиться от пут… Ни на что другое сил у нее уже не осталось. Совершенно измученная долгой дорогой, нестерпимой жарой и голодом (из гордости княгиня и не притронулась к краюхе хлеба, что швырнул ей один из стражей), Евгения не могла даже думать. И первое лихорадочное возбуждение, подгонявшее ее найти выход, перехитрить похитителей, что-то придумать, сбежать, прошло без следа. Даже о своей будущей участи княгиня была неспособна уже размышлять, и былой жгучий гнев прошел… Осталось разве что почти детское недоумение — да разве бывает такое? Чтобы венчанный муж, столь усердно изображавший свою к ней любовь, вдруг из трусости бросил ее на растерзание ворогам, лишь бы жизнь свою уберечь? Или наказал ее таким образом — и за ее нелюбовь, и за все ее прошлые провинности, за все прегрешения перед Господом и перед мужем?.. Быстро, суетливо, опасливо шел отряд Ахмед-бея. Татарский военачальник, наверное, не мог до конца поверить своей удаче, тому, что смог остаться целым и невредимым после встречи с грозным князем, да еще и урвал столь драгоценную добычу. И уже предвкушал, как наградит его Мехмед-паша за такой дивный подарок… Стоянка затихала. Солнце давно скрылось за краем неба, словной черным пологом накрыло степь. И дневная тишина вдруг сменилась звуками: то зайдется стрекотом невидимый сверчок, то откуда-то издали донесет ночь зловещее совиное уханье, то прошуршит в траве какой-то мелкий зверек… Татары сидели, не разжигая костра, о чем-то переговаривались, посмеивались, кто-то дремал, подложив под голову седло. Евгения же не видела ничего, кроме крошечного кусочка неба в прорехе грубого полотна, нашитого на повозку. Бездумно вслушивалась в звуки и шорохи ночной степи, оцепеневшая, отупевшая — и невыносимая тоска навалилась на сердце, будто неподъемный могильный камень, даже дышать стало трудно. Подумалось вдруг, что не увидит она ничего более — ни стройных белоствольных берез в растрепанной зелени, ни золоченых куполов церквей, ни белоснежных, будто укутанных мехом лесов… Не встретится уже с родителями и братьями, не услышит добродушное ворчание Митьки и торопливый говорок Палашки, колокольный звон и задорное пение дворовых девок, занятых рукоделием… Как чахнет, засыхает малая травинка, вырванная с корнем из почвы, так засыхает и душа человеческая вдали от родной земли… Ресницы слиплись от невыплаканных слез, жгло глаза. Сама не заметив как, тяжело, будто камнем на илистое вязкое дно, княгиня упала в дремоту. И смутно, неясно замельтешило что-то перед глазами — то ли забытые уж воспоминания, то ли странные, небывалые сны. И вдруг, будто кто-то невидимый толкнул ее в бок, очнулась, прислушиваясь к ночи. Где-то коротко заржал конь, испуганно порскнула птица, словно о чем-то предупреждая. А в следующий миг тишина враз вспыхнула звуками, будто масла в огонь плеснули. Громкий топот и конское ржание, беспорядочные выкрики и звон оружия, лязг, грохот и треск невообразимый… Медленно, преодолевая слабость, молодая княгиня пошевелила затекшими руками, завозилась, пытаясь сесть. Голова закружилась, зазвенело в ушах, будто назойливо и тонко зазудела комариная рать. Не сразу Евгения сумела привалиться к боку повозки, тяжело дыша и дожидаясь, когда успокоится бешено колотящееся сердце. Послышалось, что раздалась где-то невдалеке знакомая речь — но в подобном шуме было невозможно ничего разобрать. Что это было? Кто это был? Лихие разбойники, рыщущие по степи ради добычи? Храбрые безрассудочные казаки, готовые изрубить всякого басурманина, пришедшего на их земли? Или случайный дозор, заприметивший неладное и бросившийся в погоню?.. Метались по бокам повозки смутные тени, вспыхивали огни. Ближе раздались звуки боя, громче зазвучал чей-то голос — отрывистый, властный, показавшийся почему-то знакомым. Вдруг совсем рядом вскрикнул кто-то, точно от боли, рухнул, задевая возок, который тут же накренился. Княгиня снова упала, больно ударившись спиной и невольно вскрикнув. Ее услышали — еще прежде, чем Евгения успела вновь сесть, кто-то одним махом разрубил полотно, и на княгиню разом обрушились свет и звуки — лунное сияние, отблески огней, чьи-то хрипы и стоны, перезвон скрестившихся сабель, тяжелый топот, от которого все качалось и волновалось вокруг, как будто дрожала сама земля… Смутно знакомое лицо, заросшее короткой рыжеватой бородой и в первый миг показавшееся княгине свирепым, мелькнуло в проеме и тут же осветилось радостною улыбкой.       — Жива она, братка! Жива! — крикнул незнакомец, обернувшись к кому-то, кого не могла видеть княгиня. И будто разом затихло все. То ли показалось Евгении, то ли и впрямь повисла вдруг резкая тишина над степью. И в этой тишине особенно громко и отчетливо разносился единственный звук — поспешный топот, как будто кто-то пустил коня во весь опор. Дюжий рыжий молодец, которого в сумраке никак не могла признать княгиня, успел легко и проворно разрубить веревки на пленнице, когда вдруг упала тень, заслоняя небо, свет и неясные мечущиеся огни.       — Жива, — пробормотал тихий запыхавшийся голос, как будто всаднику трудно было говорить. А в следующий миг он легко соскочил с коня, очутившись рядом и подхватывая неподвижно замершую княгиню. Онемевшую и вновь застывшую, неспособную еще до конца поверить. И лишь когда сильные руки крепко прижали ее к груди, Евгения разобрала хриплый шепот. И рассмотрела наконец лицо в неверном свете вышедшей из-за туч луны.       — Жива, — все повторял прерывающийся голос, а сухие жаркие губы беспорядочно касались ее мокрого от слез лица. — Жива, свет мой, голубушка… Затихали, замирали последние звуки боя. Где-то вдалеке звучал еще топот копыт — это пытались скрыться остатки разбитых татар. Кто-то негромко переговаривался, кто-то тяжело вздыхал и постанывал. Там перевязывали раненых, там собирали оружие. Княгиня же не видела ничего — ни всей суеты, ни обагренной кровью травы, ни проклятого Ахмед-бея, неподвижного с кинжалом в груди… Она смотрела лишь в лицо, едва различимое в полутьме. Слабо шевельнулись губы. Так хотелось сказать, спросить, закричать… Но теперь, скованная усталостью крепче, чем любыми путами, княгиня не могла вымолвить ни единого слова. Лишь дрогнули ресницы, а едва княгиня попыталась шевельнуться в стиснувших ее горячих руках, как вдруг качнулось небо, качнулось поле, и завертелись бешено, как будто юлой закрутились. А затем потемнело перед глазами, и безвольная, измученная, обессиленная, Евгения обмякла в объятиях мужа, все еще жадно прижимавшего ее к себе и не обращавшего никакого внимания на то, что творится вокруг.