Стерпится — слюбится

На постой остановились в просторной избе станичного атамана. Занедужившую, метавшуюся в горячке княгиню выхаживала верная Палашка, вновь, как и много прежде, не отходившая от нее ни на шаг. Хозяйка, суровая, строгая атаманша Даниловна, только головой качала, глядя, как Пелагея нянчится с гостьей.       — Что ж ты с ней так носишься, не крепостная ведь! — не выдержала как-то раз атаманша. Пелагея, с завидным тщанием процеживая сквозь ткань очередной заботливо приготовленный отвар, оглянулась на хозяйку.       — Верно говоришь, Даниловна, — ответила бойко. — За то и благодарить буду княгинюшку всю жизнь… Это ведь токмо ее милостью я теперь вольная. Да и прежде я от барыни моей только добро и видала. Это ж она маменьку свою упросила, чтоб та нам с Прошкой моим жениться дозволила. А на свадьбу-то, голубка моя, мне отрез шелковый из своего приданого пожаловала да рублей серебром… За всю жизнь я слова худого от нее не слыхала, а ведь иные баре своих крепостных смертным боем бьют да все жилы из них рвут… А княгиня моя, хоть и выросла в неге да холе, зла своим дворовым отродясь не чинила. Мы с ней точно нитка с иголкой — куда она, туда и я, сызмальства так повелось. На ярмарку едет — меня с собой берет, купит чего — и мне тут же гостинчик какой… А случись что — перед матушкой своей меня выгораживает, сурова княгиня Ольга Петровна-то… Она мне навроде сестрицы меньшой, как же я ее, горемычную, в беде-то брошу?       — Ишь ты, — пробормотала атаманша, покачав головой, — над барыней своей как над дитем малым трясешься… Палашка тихонечко вздохнула, отставляя крынку.       — Да она и есть дите, хоть и жена мужняя… Она теперь все равно что одна на свете, а с князем-то, вишь, у них ни ладу ни складу… Вот кабы детушки пошли, авось бы и примирились, а так все одно что чужие… Даниловна осуждающе поджала губы, но не смолчала.       — Вот уж воистину, что имеем — не храним… Такого супруга Господь дал — и статный, и храбрый, и знатный, и печется вон как о жене неразумной…       — Что верно, то верно, — снова вздохнула Палашка, — всем муж хорош, да все одно княгинюшка и глядеть на него не желает… Я уж знай молюсь за нее, чтоб Господь вразумил, чтоб мир да лад стал меж ними… Ну да даст Бог, все образуется, — прибавила, торопливо крестясь. — Уж коли Бог их соединил, стало быть, так и должно…

***

Постепенно, не сразу оправлялась молодая княгиня, приходила в себя. Мужчины целыми днями пропадали в степи — ездили в дозоры, выслеживали и били редкие вражеские отряды. Даниловна вместе с Палашкой суетились по хозяйству, Евгения, которая была еще слишком слаба, разве что изредка выходила из избы на широкое крыльцо — смотрела на необъятное поле, колышущееся под легким касанием ветра, вдыхала степной вольный воздух… Понемногу окрепнув телом, сердцем княгиня так и не отошла. Будто огненное клеймо жгло ей грудь — так мучительно было вспоминать, как бросил ее муж одну с ворогами, как, безвольная и измученная, томилась она в плену, не зная, что ее ждет… Почему князь вдруг передумал? Опомнился? Пожалел? Совесть заела?.. Так и выплюнула княгиня эти злые слова, когда хозяйка за ужином сказала что-то о смелости и доблести гостя, который уехал вместе с атаманом в разведку.       — Много доблести-то надо, чтобы свою жену басурманам отдать, не всякого на такое хватит, — бросила едко. — Диво только, что вдруг раздумал, вспомнил вдруг про жену. Что, совесть заела? Атаманша, разливая по мискам уху, замерла, насупив соболиные брови. Уселась на лавку, покосилась на гостью неодобрительно.       — Дура ты, девка, даром что княгиня. Да ты мужу своему в ноги поклониться должна, что вызволил тебя от поганых…       — Вызволил! — так и взвилась Евгения. — А перед тем сам же этим поганым и отдал! Даниловна сурово глянула на строптивую барыню, поджав губы.       — Ты, девка, не суди о том, чего не ведаешь. Всю жизнь в тереме просидела за крепкими стенами, со слугами, с няньками да мамками, нужды не знала, жизни не видала… А у нас, в Диком поле, законы свои, иные совсем. Тут, чтобы выжить, не токмо поклоны бить да Бога молить надобно. Тут и храбрость надобна, и смекалка, и хитрость всякая супротив басурман окаянных, иначе и сам сгинешь, и других сгубишь. Евгения горько рассмеялась, уткнувшись взглядом в грубо сколоченный дощатый стол.       — Вот уж велика хитрость — женой откупиться! Даниловна шлепнула по столу ладонью, отчего задребезжали миски, плошки и скляницы.       — Не женой он откупился, неразумная, а кровью! И своей, и товарищей! И сам поранен был, и казаков двоих потерял! Николка, сын Кузьмича, так и сгинул, а с ним еще один, царство им обоим небесное, — привычно перекрестилась. — Князь-то самолично все дорожки да тропки изведывал, чтоб на след напасть, ни роздыху, ни покою не знал… Княгиня стиснула зубы, удерживая очередную колкость. И лишь после до нее дошел смысл слов — про ранение мужа, про гибель тех, вместе с кем он бросился ее выручать. А атаманша все говорила и говорила, и ее резкие, жесткие слова били больнее, чем оплеухи.       — Здесь, в степи, законы другие, — сурово повторила Даниловна, — и жизнь совсем иначе идет. Не всякий раз жену али дочку отбить удается, да и выкупить тоже. Иной муж погорюет-погорюет, а что делать? Избе хозяйка нужна, а дитям мать. Вот и приводит новую жену в дом. А что там с его полонянкой сталось… Бог весть. А хочешь, расскажу, как бы все вышло, сделай князь все по-твоему? — спросила резко. — Пропали бы вы оба, и люди ваши пропали бы. Крест на перекрестке возле реки видала? — спросила вдруг, внезапно переменив тему. Княгиня кивнула, недоумевая, к чему ведет жена атамана. — Года три тому назад это было, — тихо заговорила Даниловна. — Вертался домой наш казак Ермолай с женой своей молодой да сестрицей меньшой… И тут басурмане невесть откуда. Главный-то сразу молодую жену приметил, Груня красавица была — глаз не оторвать… И вот прямо как князю твоему говорит: отдай мне твою жену да и ступай себе. А Ермола наш не парень — порох, вспыхнул в то же мгновение, едва речи такие услышал… Ну и за саблю схватился. Только что он один супротив чертовой дюжины мог, какой бы ни был храбрец? Намахался саблей, ослабел совсем, еще и ранен, а нехристи его быстро в круг да и оглушили. А пока в беспамятстве был, связали накрепко да жену молодую поймали… — Атаманша замолчала на какое-то время, словно собиралась с силами. Княгиня сидела не дыша, предчувствуя что-то ужасное. — А когда очухался Ермолай, к нему жену притащили. Ну и… Басурманин, черт окаянный, на виду у молодого мужа с ней натешился. А потом своим прихвостням отдал чуть живую. Ее, бедняжку, только тогда оставили, когда уж дышать перестала… А потом этот поганый и говорит: а вот кабы отдал девку мне сразу, ничего бы и не было. А затем привязали басурмане Ермолая к двум березам, да и… Лютую смерть оба приняли, а ведь и пожить еще не успели… Ксютка, бедная, одна чудом и уцелела, спрятать ее в зарослях Ермолка успел, а то Бог весть, что бы эти нелюди с дитем содеяли… Евгения в ужасе смотрела на атаманшу и даже не могла поднять руки, чтобы сотворить крестное знамение. Лишь сейчас, после этого простого, но безжалостного рассказа, стало ей ясно, какой участи она избежала лишь чудом. Ее не убили, не тронули, а муж…       — … А мужа своего ты ежечасно благодарить должна за его хитроумие, за смекалку да за отвагу, — закончила атаманша, пристально глядя на притихшую гостью. — Только его разуменьем да промыслом Божьим вы оба живы…

***

Утром княгиня проснулась рано, хотя полночи не могла сомкнуть глаз — то проваливалась в страшное вязкое забытье, то лежала без сна, смотря в темноту и беззвучно молясь. А едва окончательно просветлело и солнце поднялось в небе, заливая избу тихим сиянием, княгиня поднялась, не дожидаясь Палашки. Станица уже проснулась: из труб куреней кое-где потянулись причудливые струйки дыма, дерзко перекликались петухи, во дворе ржали кони, из стряпки доносился запах каши… Убрав волосы под платок, чтобы не выбилась ни единая прядь, княгиня осторожно выбралась из опочивальни, сама не зная причины собственной робости. В горнице князь был один. По-простому, в становом кафтане поверх рубахи, Иван точил саблю, стоя у стола, нарочно предназначенного для всякого полезного дела, будь то чистка оружия, заточка ножей или что-то еще. Высокий, статный, прямой, по осанке и движениям он ничуть не напоминал тех грузных, неповоротливых, жирных бояр, которых видела изредка мельком Евгения, когда знатные гости приезжали к отцу, а ведь многие из них были заметно младше Ивана…       — Что притихла, жена? — усмехнувшись, бросил Булатов, не поворачиваясь, и Евгения вздрогнула от неожиданности. Глаза у него на затылке, что ли… — Коли есть что сказать — говори. Княгиня медленно прошла к столу, не поднимая глаз, замерла. И вдруг поняла, что и слов у нее не находится — правильных, верных слов, которые должна была сказать мужу…       — Хотела, — проговорила, сглотнув. — Спасибо сказать хотела… За то, что не бросил, что вызволил… Князь усмехнулся, и на миг в его спокойных серых глазах мелькнуло что-то теплое, почти ласковое.       — А как же иначе? — отозвался он, вновь возвращаясь к своему занятию. Княгиня смотрела на его руки — совсем не княжеские, огрубевшие от тяжелой работы, от оружия, но сильные, ничуть не напоминавшие неухоженные короткопалые руки крестьян. — Али забыла, что ты мне жена перед Богом и перед людьми? Я за тебя и за жизнь твою в ответе, княгиня, покуда жив. Евгения стояла без движения, а перед глазами замельтешило недавнее прошлое: пленение, полный шатер татар, наглый оценивающий взгляд Ахмед-бея, долгий путь в неизвестность — связанной, брошенной, преданной… И слова сорвались раньше, чем Евгения прикусила язык.       — В ответе, говоришь? — усмехнулась горько. — Бога тут поминал… А разве по-божески это — бросить, сбежать, ни словом, ни взглядом не ободрить?.. Да я, пока меня поганые везли, всю дорогу думала, что лучше погибнуть, чем вот так, из-за мужа… — И, дрогнув голосом, замолчала, больше всего боясь, что расплачется прямо на виду у князя. Иван замер, стиснув руки. Хмуро посмотрел на жену — и такой тяжелый был у него взгляд, что Евгению будто к полу пригвоздило.       — Стало быть, ты вот так о супруге своем думаешь? — произнес он медленно, холодно глядя в ее глаза. — Извергом, Иудой считаешь? Думала, я свою родную жену на растерзание нехристям отдам, чтоб самому уцелеть?       — Княже…       — Довольно, — резко прервал ее Булатов, быстрым злым движением вгоняя саблю в ножны. — Довольно, хватит с меня. Видит Бог, я сколь мог терпел, но любому терпению край приходит. Всю душу ты мне наизнанку вывернула… Будь по-твоему, жена. Отныне ты мне чужая. Думай что хочешь, живи как знаешь. Пред людьми, как положено, будем супругами, а иное… Живи как сама разумеешь. Бог тебе судья. — И, развернувшись, вышел из горницы, чеканя шаг. … С того дня все меж ними переменилось. Хотя, казалось, ничего и не поменялось — как были чужими, так и остались. Князь не рассказывал больше никаких историй, сидя вечером у костра, не смотрел на жену, не заговаривал с ней лишний раз без какой-то нужды. Раздавал в пути указания Митьке и Прохору, следил за лошадьми, разводил костер… Останавливаясь в станицах, вел какие-то важные военные разговоры с атаманами и другими казаками, сам ночами ездил в дозоры, будто простой казак. Весь был в делах и заботах — хозяйственных и военных, когда спрашивали — давал советы, все что-то писал и отправлял письма с гонцами, порой сам получал известия. Изредка, когда сидели вместе за столом в очередной избе или под звездами возле костра, княгиня ловила на себе взгляд мужа — рассеянный и усталый, сосредоточенный. Он непрестанно о чем-то думал, но теперь она знала наверняка — к ней мысли супруга не имеют ни малейшего отношения. Он, как истинный мужчина и воин, думал совсем о другом. И то, о чем она так истово мечтала еще недавно, вдруг легло тяжким грузом на сердце, придавив непонятной тоской. Князь не отступил от сказанного в сердцах. Отныне она ему чужая…