Стерпится — слюбится

Как распускается едва набравший силу цветок, так и весь мир вокруг расцветал неспешно, но неотвратимо. Вроде совсем недавно шумели и кипели ручьи, пробуждалась земля от долгого зимнего сна, первые клейкие листочки проклевывались на тонких ветвях… И вот уже весна бушует в полную силу, точно река на крутых порогах — задорно щебечут и перекликаются птицы, повсюду в степи, куда ни посмотри, расстилаются яркими пятнами купы цветов — кустики ромашек, ярко-синие васильки, желтые звездочки зверобоя… Дикие яблони стояли в цвету, будто в бело-розовой пене, по берегам горели усыпанные розовыми соцветиями кусты шиповника, ветер разносил в воздухе дурманный и горький запах черемухи. Буйство природы, торжество самой жизни царило повсюду — в звонких птичьих трелях, в запахе нагретой солнцем земли, в цветах, что встречались теперь на каждом шагу. Солнце припекало уже всерьез, а ветер, долетавший с широких просторов, дарил прохладу. Княгиня все чаще выбиралась пройтись пешком — размяться после духоты тесной полутемной кареты, увидеть яркий солнечный свет, вдохнуть свежего воздуха, напоенного неповторимыми запахами степи. Теперь, после всего пережитого, эти крошечные глотки свободы стали для нее дороже всего…       — По пути в гости к моему товарищу заедем, — сказал князь, когда сидели вечером у костра. — Передохнем с дороги. Да и не видались давно… Авось не прогонит.       — А далеко ли ехать? — спросил Прохор, принимая из рук Пелагеи миску с похлебкой.       — Да недалече, дня за три доберемся, — отозвался Булатов, разломив краюху хлеба. Разделил куски на всех поровну и, взявшись за ложку, усмехнулся: — Очень мне любопытно, что за жена такая у князя. Говорят, норов у сестрицы Бориса будь здоров, самому черту спуску не даст… Евгения нахмурилась, опуская глаза. Словно острым коготком царапнуло упоминание какой-то женщины, о которой с таким интересом упомянул князь. Как будто своей жены ему мало… Княгиня подавила горькую усмешку, бездумно помешивая похлебку. Он высказал ей все четко и ясно: теперь она ему не жена. И обещание свое держал. Да они за всю дорогу едва ли десятком слов перекинулись… После ужина, когда все разошлись, княгиня все сидела у костра, глядя на ровное пламя — неподвижно, бездумно. Иван, отошедший проверить лошадей, вернулся к огню, бросил в угасающее пламя несколько веточек. Сноп искр, вырвавшись вверх, причудливыми отблесками осветил лицо князя — спокойное, усталое, как обычно непроницаемое.       — Что полуночничаешь? — спросил тихо, тоже глядя на пламя. — Час уж поздний. Сегодня не выспишься — завтра свалишься… Евгения вскинула глаза, невольно стиснув руки. Впервые — с того самого разговора в горнице — они сидели вот так одни лицом к лицу. И может быть, стоило еще раз попытаться…       — Князь, я сказать хотела… — торопливо начала Евгения, вцепившись пальцами в полотенце, которое крутила в руках, — поблагодарить…       — Да будет тебе, княгиня, — с кривой усмешкой перебил Иван. — Поблагодарила уже от всей души. Мне хватит. — И, поднявшись как всегда легко и пружинисто, направился от костра, оставив жену в одиночестве. А Евгения, до боли прикусив губу, все смотрела перед собой, не замечая, как дотлевают последние угольки.

***

Все чаще попадались засеянные поля, все чаще встречались небольшие деревни. Тут, вдали от вражеских набегов, крестьяне не боялись строить избы, пахать, обустраивать хозяйство — набеги были здесь скорее редкостью, чем обыкновением. Но теперь, пережив и увидев все тяготы приграничной жизни, Евгения не могла смотреть на все это как прежняя беззаботная девушка, зная доподлинно, какой ценой достается этот покой… Князь шел впереди, ведя под уздцы своего Ветра, которому решил дать короткий роздых. Заметно отстав, тащились позади остальные — Митька правил каретой, Прохор вез телегу со всяким необходимым в дороге добром. Княгиня, шагая чуть позади мужа, невольно натыкалась взглядом на статную легкую фигуру, тут же отводя глаза. Вспомнились вдруг дерзкие слова Николки про князя — и прозвучали как-то совсем иначе. Дуб… Высокий и крепкий, твердый, могучий и несгибаемый. Спокойствие, сила и мощь, совсем как у многовекового дуба, не сломленного никакими грозами, ветрами и бурями. Может оттого и тянулись к нему люди, зная, предчувствуя, что под сенью этой несокрушимой силы можно найти тишину, спокойствие и защиту… Евгения легко перескочила с камешка на камешек, перебираясь через широкий бурлящий ручей — и вдруг замерла. Булатов перевел вброд коня и тоже остановился, собираясь окликнуть супругу — но княгиня сама обернулась к нему, вдруг просветлев лицом.       — Благовест, — шепнула тихонько. — К обедне звонят…       — И правда, — пробормотал князь, прислушавшись. — Как душу-то ласкает… Будто ангел крылом укрыл. Долгий, глухой, торжественный, разносился по округе колокольный звон. Евгения невольно подняла руку, крестясь. За весь их долгий путь им не встретилось ни одной церкви, ни единого храма — лишь кое-где деревянные кресты на перекрестках да в домах у казаков — иконы в красном углу. А ведь здесь, среди всех испытаний, порой и не на что было больше рассчитывать, кроме как на Божью помощь и чудо… Вновь вспомнила про Николку — сколь храброго, столь и беспутного, про свой плен и чудесное избавление, и перекрестилась снова, мысленно молясь разом за всех, сгинувших в этом суровом краю. И, слушая гулкий величественный перезвон, Евгения наконец осознала. Они не просто идут. Они не просто куда-то движутся. Они возвращаются. Они домой возвращаются…

***

Как князь и обещал, на третий день они добрались до усадьбы. После простых деревенских изб и казачьих куреней возвышавшиеся над небольшой деревушкой хоромы смотрелись особенно величественно, но вовсе не мрачно. Высокие, выстроенные не из дерева, а из камня, в тени цветущих деревьев, они казались оплотом уюта, спокойствия и надежности одновременно. Евгения вспомнила потемневшие от времени сумрачные деревянные хоромы, где жила после свадьбы, и только вздохнула. Небольшая деревенская усадьба — простая, но нарядная, светлая — нравилась ей куда больше, но княгине и в голову бы не пришло спросить мужа, куда возвращаются, тем более — настаивать на своем. Как муж решил, так и будет, он в семье голова… Хозяин встречал их на крыльце. Евгения осталась чуть позади, глядя, как муж совершенно по-родственному обнимается со своим товарищем, и что-то смутно знакомое почудилось ей в крепкой, среднего роста фигуре. Но солнце било прямо в глаза, и рассмотреть мужниного друга получилось не сразу — но когда все-таки удалось, княгиня замерла в смятении, наконец признав радушного хозяина. Князь Василий, ее несостоявшийся жених…       — Рад, рад, Иван Михайлович, — весело говорил хозяин, — и тебя приветить, и супругу. Еще Борис быть обещался, посидим как в старые добрые… Громкий топот и конское ржание заглушили его слова. Евгения невольно вздрогнула, оборачиваясь — уже привыкла, что в степи это было первым знаком опасности. И тут же над двором полетел властный женский голос:       — Стой! А ну стой, кому говорят! Вот же зверюга окаянная!.. Евгения, а за ней и муж, с удивлением смотрели, как промчался по двору конь, норовя сбросить всадника. Вот проскочил еще круг… И вдруг замер как вкопанный, взрыв копытами землю, а затем вскинулся на дыбы. Княгиня затаила дыхание, уверенная, что вот сейчас-то лошадь опрокинет всадника наземь, но животное вдруг, повинуясь движению крепко сжатых поводьев, присмирело и встало, часто перебирая ногами и вертя головой. И только тогда княгиня с удивлением рассмотрела бесстрашного всадника. Точнее, всадницу. В простом коротком кафтане и шароварах, которые княгиня видела лишь на некоторых казачках; вместо кокошника или кички — длинный шелковый платок, завязанный на манер тюрбана, какие носили восточные купцы. И, странное дело, столь необычный наряд шел незнакомке необыкновенно. Впрочем, в ней все было необычно и непривычно — и уверенность, с какой она держалась в седле, и одежда, больше подходящая мужчине и воину, и та легкость стана и движений, какой не встретишь у дородных, степенных, неторопливых жен… Незнакомка меж тем легко соскочила с коня, передав поводья подоспевшему конюху, и направилась к гостям, приветствовав их как положено с поклоном — но и в этом не мелькнуло ни тени подобострастия. Достоинство и плавность движений удивительным образом сочетались с быстротой, стремительностью, изяществом — и Евгения не могла не заметить, как вспыхнули глаза Василия при приближении женщины.       — Супруга моя, Маргарита Степановна, — произнес он, и в голосе княгине послышалась неприкрытая гордость. — Верная моя спутница и опора во всем.       — Добрая жена — мужу венец и дому радость, — согласился Булатов, но в быстром любопытном взгляде, брошенном на хозяйку, Евгения уловила усмешку. Маргарита уж точно не была «доброй» женой из тех, о которых мечтают родители для своих сыновей и вещают в церквях проповедники. Тихая, молчаливая, покорная, с вечно опущенными долу глазами и шагу шагнуть не смеющая без дозволения своего супруга — вот тот облик, который хотели видеть мужья и святые отцы, повторяя: горе тому мужу, коим владеет жена… Евгения рассматривала хозяйку со смесью опаски и любопытства, припоминая все, что слышала о жене князя Василия. Василиса, ее прежняя подружка, еще одна несостоявшаяся невеста молодого князя, плевалась ядом, уверенная, что «ведьма проклятая Васеньку моего околдовала», крестьяне перешептывались тоже. А вот Ольга Петровна, слухам не очень-то верившая — «собака лает, ветер носит» — уважала Маргариту за ее заботу о муже, доме, крепостных и совершенно посторонних людях. А теперь, столкнувшись с таинственной женой Василия лицом к лицу, Евгения поняла, что все слухи и сплетни не могли рассказать и сотую долю правды о ней… Крепко задумавшись, княгиня не сразу почувствовала прикосновение мужа, тронувшего ее за локоть. Иван и хозяева, все о чем-то говорившие, наконец собрались пройти в дом. Маргарита, посторонившись, приветливо улыбнулась — Евгении показалось, что нарочно ей, желая ободрить притихшую гостью.       — Добрый гость всегда в пору. Проходите, отобедайте чем Бог послал…