Армия Спасения

Грохот и скрежет деревянной двери, тяжелой, выточенной в узоры, бьёт по ушам, а сердце от этого стука пропускает пару лишних ударов от неожиданности. Кристина цепляется взглядом за пророка — он велел ждать на первом этаже. Мама ушла домой, а услышав, что пророк хочет поговорить с Кристиной один на один, засветилась от счастья, но лежачая бабушка дома ждала, что её покормят, потому дожидаться не стала. Она покорно ждала, опираясь на лестницу, кромешная тьма и несколько слабых ламп освещали лицо — слабо, но этого хватило, что рассмотреть пророка поближе, он спускался с лестницы, крепче держась за перила. — Пойдем, пройдёмся в саду, — он приобнял её за плечи — приятный аромат парфюма ударил в нос, но Кристина поморщилась — странно это, остальная коммуна хорошо, если мылом хозяйственным пользуется, — Уверовать хочешь? — Хочу — кивает, глядя прямо на него — пророк ни одной эмоции не выдаёт, острый оскал на лице обрамляет четкие скулы. — Грешная ты очень, — он думает пару секунд, выходя в сад, и придерживая дверь для Кристины — оглядывает её с ног до головы, — Но признаться себе и всем нам в грехах содеянных — уважения достойно. Смертные за покаяние искреннее подарок от Бога получают. Кто вовлёк тебя к вере? — Мама моя. Она сюда тоже приходит. — Мать твоя и за тебя молилась, это я знаю, — он задумывается, а Кристине грустно становится — от одной только мысли, что мама её грешницей правдиво считает, — Покаяться тебе нужно, дитя. Чтоб Господь услышал молитвы, чтоб свет в тебе ожил. Я наставлю тебя на истинный путь, а уж тебе решать, как поступать, вера в сердце должна быть, её никакими наставлениями привить не получится, только если душа желает. Откроешь душу перед Богом, грехи замолишь, верой докажешь, что рая достойна. Кристина слушает внимательно, слова глотая. А потом мысленно себя одергивает — это всё не по-настоящему. Пророку хочется верить — она недооценила его способностей. А оттого и себя тряпкой почувствовала, ведь и сама захотела Богу душу открыть, что уж про маму говорить. — Я сделаю все, что вы скажете, — она беспрекословно кивает снова, — Как мне стать на путь истинный? — Завтра приходи, коммуне будешь помогать, — он проводит рукой по щетине, смотря на луну, — В деле общем увидишь благодать Господню, помолишься. Поработаешь, пообщаешься с уверовавшими, легче тебе стать должно. Прежде чем прийти к пророку, нужно тебе покой обрести душевный, знать, ради чего веришь. — Хорошо, — он уходит, оставляя Кристину одну, а у неё по телу толпа мурашек пробегает. Во что она ввязалась? Ей бы десятый класс закончить, контрольные через пару дней, а она в «Армию Спасения» ходит. Но головой понимает — мама вот-вот переедет, а пророк пообещал наставлять её, быть может, она запишет на диктофон его признание? Или, хотя бы, у неё будут доказательства того, что он издевается над людьми. Хотя, всё было настолько туманным и непонятным, что Кристина и сама запуталась — пророку хотелось верить. Да и ничего зазорного она пока не услышала. *** На следующий день Кристина идёт в коммуну, пропуская службу — важная контрольная была. Мама уже ждёт её, подзывая к себе, а Кристина почти закатывает глаза, ведь перебирать овощи ей надоело. — А нет другой работы? Хочу ещё что-то попробовать, — говорит женщине, которую видела в прошлый раз. Та улыбается мягко, поправляя белую косынку, думает пару секунд, лицо её рассматривая, а мама Кристины рядом стоит и от счастья светится. — Можешь спуститься в подвал, там убирают отреченницы, поможешь им,— Кристина от этого себе под нос усмехается, — Глядишь, и сама отреченницей станешь, для мамы твоей честь будет, — страшно очень в миг становится, даже руки подрагивают от этих слов. Мама точно не в своём уме. Но Кристина спускается — интересно же, да и к тому же, Лизу хочет увидеть. Подвал оказывается большим помещением без окон. Там хранятся стулья и прочий хлам, ненужные столы, свечи и барахло. Из главной комнаты подвала виднеется несколько дверей, в которые Кристине почему-то хочется попасть, но они закрыты. Посреди помещения, в слабом свете стареньких советских ламп, сидят отреченницы, не поднимая голов. — Привет, — она натыкается глазами на серый платок, а рядом видит ещё одну девушку — тоже в сером платке. — Здравстуй, — хором отвечают, оглядывая Кристину, и принимаются дальше отмывать ножки стульев — деревянных, массивных. — С тобой мы ещё не знакомы, — Захарова усаживается напротив, беря тряпку, — Я — Кристина. — Ольга, — девушка красива — утонченные черты лица, пухлые губы, а сама на работе сосредоточенна, но выглядит куда лучше Лизы. Кристина ведет бровью — ей никак не пятнадцать, старше намного даже на вид. — Тоже готовишься стать женой пророка? — начинает, рассматривая её. — Да, но я только приняла обряд отречения, мне ещё долго к этому идти, — она тоже не улыбается, но Захаровой это кажется странным. Когда об этом говорит Ольга, её глаза не горят, как у Лизы. Кристина ухмыляется, беря стул в руки и переворачивая. Её взгляд цепляется за Лизу — та мрачнее тучи, пусть и всегда не в настроении, но сейчас особенно. — А пророк меня будет сам на путь наставлять, — отмывает ножки — те в грязи непонятной, прилипшей к красному дереву, — Так воодушевил меня. Я и сама захотела женой его стать, представляете? Интересно тут всё очень. — Ты, выходит, особенно грешная? — интересуется Ольга, поднимая на неё свои глаза, — так просто пророк к себе на наставление не берёт. — Да, знаешь, я, — Кристина улыбается, задумываясь, — даже и не знала, насколько грешной была. Мне глаза открыли здесь. Оказывается, трахаться с девушками — грех. — её забавляет ситуация. Ей нравится смущать каждого в этом месте, зная, что ей ничего не будет — им нельзя кричать или ругаться. Но Кристина выпадает, когда Ольга отворачивает голову. Она смеётся. Прыскает в кулак, тихо, чтобы никто не услышал — Лиза занята работой, она не видит, всё так же хмурясь, а Кристина наблюдает — она в шоке. Она успела изучить их поведение — это чистая вера. Они не замечают внешнего мира, они не знают таких слов. И это странно вдвойне, думается Захаровой, но она молчит, принимаясь дальше вымывать ножки стульев. Лиза хмурит брови, содрогаясь, и эту реакцию Кристина знает хорошо — она не удивлена, но смущена. — Но я стану на путь истинный, вот, тоже платок скоро надену, вот увидите, — продолжает, смотря прямиком на Лизу, — Я видела, как пророк на меня смотрел. Я ему понравилась. — Не станешь женой, если не покаешься, а покаяние твое должно испытание верой пройти, — подает голос Лиза, не отрываясь от занятия, — Ты к Господу несерьёзна. — Я очень серьёзная, — возражает, улыбаясь себе под нос, — Как там? Вот, честным трудом воссоединюсь с Богом. Сколько стульев надо помыть? — Столько, сколько нужно будет, чтобы ты поверила, что это ноша твоя. И вынесла её. Боюсь, тебе придется много, — Кристина видит, что она раздражена. Что движения её стали резче, что злится, хоть и старается не показывать, — Не работа нас с Богом воссоединяет, а вера, что трудиться на благо Божье — это закон на пути к просвещению. — А если у меня ноша и так непосильная? Я уже из жизни много чего вынесла, например. Страдала тоже много, Бог меня не миловал. — А Бог тебя просто так миловать и не будет, — она принимается за второй стул, удобнее садясь на колени, — И ноши непосильной не бывает. Всё воссоздастся — и за грехи твои, и за поякаяние. — Мне мама говорит, что я ещё чиста в глазах Бога, — Кристина морщится снова, упоминая маму, но желание поспорить берёт верх, — Я же ещё ребенок. Да и ты тоже, как же ты грехи замаливаешь столько лет, раз уже давно посвящена? — А я ближних своих искупаю. За всех молюсь, за всех прощения перед Богом прошу, — она открыто злится, не понятно почему. Возможно, думает Кристина, она нарушила покой в душевной организации Лизы, — за предков своих, дети ведь всю жизнь грехи родителей на себе несут. — Зато, твои будут чистыми, — подбадривает Захарова, пока две пары глаз, наконец, смотрят на неё, правда непонимающе, с удивлением, — Что? Ты же всем рай вымолишь. Оля качает головой, пока Лиза уничтожает Кристину взглядом, от которого Захарова чувствует себя самым тупым человеком в мире. — Я буду женой пророка, — начинает Лиза, её глаза от этой фразы снова загораются, — ему нельзя иметь детей. Он посланник от Бога, а душа несчастная, будь она на Земле в воплощении его детей, будет скитаться всю жизнь меж раем и адом. — То есть, как Иисус? — Кристина почти смеётся. Объясняет себе простыми словами — чтобы не было доказательств, что пророк ебёт малолеток. — Иисус — сын Божий, а дети пророка — это души неприякаянные, — и она больше ничего не говорит. Кристина смотрит на Олю, которая кивает, мол, правда, а сама за голову взяться хочет от оцепенения. Получается, всё-таки, не трахается с женами? Это ещё предстоит выяснить. Далее они молчаливо моют стулья, Кристина пару раз матерится мысленно, наблюдая за Ольгой — та не вовлечена, собственно, как и сама Кристина. Как будто, они обе здесь ради забавы. Через двадцать минут к ним заходит Матушка — Кристина не знает, почему её так называют, она лишь понимает, что среди женщин в коммуне она главная. Миловидная, с добрым лицом и глубокими морщинами. Она осматривает их работу, Оля с Лизой встают с колен, кланяясь, а Кристина повторяет, как дура. — Хороши помыли, — глаза добрые, светятся теплом и Кристине на душе приятно, — Бог вас помилует, дети. Она подходит к Лизе, поднимая её под локоть, а та повинуется, встаёт, взгляд в пол опуская. — Приспешники на тебя хотят посмотреть, — говорит женщина, — уже близится конец обряда. Сама знаешь, — она поднимает её подбородок рукой, строже становясь, — всё запомнила, что тебе послушницы рассказали? — Да, матушка, — она кивает, а Кристина видит, что в глазах печаль да страх. — Тогда пойдём, — женщина смягчается, приобнимая девушку за плечи, — Они только посмотрят сегодня, выберут. Ты на них глаза не поднимай, не говори ничего, если не попросят. Она уводит её, а Кристина выгибает бровь, впрочем, она видит, что Ольга тоже. И спустя несколько минут, девушка решается заговорить с Кристиной. — Ты хочешь быть женой пророка, да? — она начинает мягко, вкрадчиво, — Тебя мама сюда привела? Жанна? — Да, всё верно, — Захарова мнётся — Ольга доверия не вызывает, уж больно отличается здесь от других. И Кристине хочется проверить свои догадки, но она не понимает, как, — А ты давно посвящена? — Нет, всего месяц прошёл. Потом обряд сразу приняла, — Кристина наблюдает. И ей ой как не нравится выражение лица той — там интерес, а не восхищение. — Почему мне кажется, что ты не воспринимаешь это серьёзно? — Ты тоже, — Оля настораживается, долго в глаза смотрит, выискивая для себя что-то, — Ты же не веришь? — Верю, — Кристина говорит это четче, чем все остальное, — для чего ещё мне здесь быть? А ты улыбнулась, — Кристина смягчается, в чужих глазах она видит, скорее, азарт и толику страха, нежели отрицание, — тебе нельзя улыбаться. Если бы верила по-настоящему, уже бы креститься начала. — Я не улыбалась, — девушка встаёт тихо, пока Кристина в упор на неё смотрит, не понимая, что она делает, — тебе показалось, я бы ни за что, — а потом достаёт из-под длинной пышной юбки устройство, размером помещающееся в ладонь, нажимая на кнопку, — А теперь серьёзно. Ты засланная? Кристина выпадает, изгибает брови, открывая рот, тянется к устройству — диктофон, профессиональный, для длительной беспрерывной записи. — Кто ты? — косится на Ольгу, подходя вплотную — та улыбается. — Сначала скажи, кто ты. — Меня никто не засылал, я просто хочу вытащить маму, — начинает Кристина, переходя на шёпот. — Я веду журналистское расследование, — Кристина в шоке садится обратно, открывая рот, — скажу сразу, одной у тебя не получится. Скорее, они тебя в это по уши затащат. Но мы можем друг другу помочь. Кристина узнает, что Ольга врёт этой секте уже долгое время. Ей двадцать один год, а не шестнадцать, и она записывает на диктофон каждый разговор с каждым членом секты. — Я сама пришла сюда, потому что мне нужны реальные свидетели, — тараторит, пока Захарова внимательно слушает, — но моё начальство считает, что вес моего нахождения здесь бессмысленный. Если у меня будет реальный участник секты, который даст показания против пророка, а не журналист, я смогу предать делу огласку. Тебе нужно будет играть, выпытать как можно больше, чтобы потом всё рассказать. Видишь же, я и сама хотела, но то, что я журналист, делает мои показания сомнительными, потому что я подаю это с интерпретации человека, далекого от секты. Да и не говорят мне ничего пока, никто в коммуне лишнего слова про пророка не скажет, понимаешь? — То есть, если я притворюсь свято верующей и стану женой, то мы сможем дать показания против них? — Да, именно так. Будем помогать друг другу, но только, — она задумывается на пару секунд, — я очень боюсь подвергать тебя такой опасности. Ты же ещё ребенок. — Что за опасность? Я не поверю им, не переживай, — Оля усмехается, поджимая губы. — Нет, дело не в этом. Тут творятся жуткие вещи, особенно с этим отречением. Нужно будет накопать улики до того, как с тобой что-то случится. Кристина непонимающе уставилась на Олю, которая мялась, пытаясь продолжить. — Да что может случиться-то? — Они проходят обряд отречения. Ты слышала сегодня, как Елисавету увели к приспешникам? — та кивает, вникая в суть, — Приспешники — это свита пророка, они его и охраняют, и решения помогают принимать, — Оля мнётся, стыд вперемешку со злостью заставляет потеть ладошки, но Кристина выжидающе кивает, веля продолжать, — будущих жен готовят. Как я поняла, пророку нельзя иметь детей, сама понимаешь, — Кристина снова кивает — ей не нравится то, что она может услышать дальше, — Из того, что я узнала, приспешники должны провести ночь с отреченницей за несколько месяцев до брака, — она отворачивает голову, жмурясь, — чтобы они забеременели, понимаешь? Потом Матушка делает аборт, а после уже ставит спираль. И только тогда брак. Вот почему у пророка нет детей и быть не может. И Кристина находится в оцепенении.