Армия Спасения

Лиза бежит по коридору, запинаясь, слёзы наворачиваются, катятся по тусклому лицу, руки дрожат, а брови к переносице сведены — будто обида на мир жестокая и страшная. Врывается в комнату, устало вздыхая, мечется глазами по периметру, оглядывая, за что зацепиться можно, чтобы не упасть. — Что случилось? — Оля подрывается, ведь видеть девочку такой эмоциональной для неё впервой, пожалуй. Одаривает обеспокоенным взглядом, в глаза засматривается, а там — страх. Лиса тяжело дышит, лицо красное, не то от смущения, не то от удушья неполноценного. Глаза прячет испуганные, подбородок ниже опускает, чувства не желая показывать — не дело это отреченницы праведной. — Дьяволица, чистой воды дочь самого Дьявола, — шепчет та, слёзы утирая, непонятно от чего взявшиеся, но вызывающие бурю эмоций и в груди плещущиеся от непонимания и печали. — Что она сделала? — Оля прекрасно понимает, о ком Лиза говорит. Потому что только одну особу в этом заведении можно так назвать, да и единственная она, кого отреченница так страшится, обходя последней дорогой, — Обозвала тебя как-то? Ты не думай, она же хорошая девчонка, учится еще. — Даже сказать не смогу, — качает головой, хмурясь, вспоминая потихоньку, что за действо происходило пару минут назад, — Она, — глаза бегают, ища хоть какую-то точку опоры, — не покаялась, как ей велено было, а ещё больше, кажется, согрешила, — испуганно глядит, дыша часто, а щёки все ещё красные, да вот только, похоже, не от смущения, — Она Бога гневит, как только ей вздумается, при мне, специально, как будто бы, — ищет в голове хоть какие-то объяснения, а осознание подкрадываться начинает в уставший разум, — Ольга, её не переделать, мне кажется. Тут ни Господь не поможет, ни кнут, ни пряник. — Я с ней поговорю, а ты такого не вздумай даже произносить, — Оля мажет взглядом по лицу чужому устало, — человеку вера нужна, только вот как он придёт к ней, если ближний верить в него не будет? Кристине рука помощи требуется, она ещё ребенок, светлый и добрый. А мы ей помочь должны, чтобы она поняла, что Бог ей не враг. Лиза язык прикусывает, кивает кратко, соглашаясь — и правда, руку помощи протянуть следует. И себя корит за то, что позволила вольность невиданную — разочароваться в человеке прежде, чем наставить на путь. Это было не в её стиле, не в праве её характера и бренной ноши, а от того и себя ей в этом трудно было узнать. Но Кристина будто специально девочку вымучивает, этого не отнять и не скрыть никаким образом от тонкого чутья Лисы — она видит всё насквозь. Правда, мотивов не понимает. Оля находит Кристину на заднем дворе, в нычке под окнами, где никто не живёт — та курит, улыбаясь, в небо смотрит, о своём думая. — Что ты уже сделала? Там Лиса в припадке, — Оля выхватывает сигарету из рук, затягиваясь с удовольствием, пока Захарова смеётся тихо, из души последнюю надменность доставая, — Ну, довела девчонку ведь. — Я вообще ничего не сделала, — с усмешкой оправдывается, смотря прямо на Олю, — она меня крестом вздумала бить. Видите ли, сквернословить нельзя. — А ты? — Оля выжидающе смотрит, снова тянет дым, глазами ухмылку Кристинину обводит. И ей ой как не нравится реакция. — А я, — Захарова мнётся сказать, не потому, что стыдно, а потому, что слишком смешно. — начала стонать. Ты представь, — она театрально выставляет руки и выпячивает глаза, что есть силы, — меня крестом по рукам бьёт молоденькая девочка, а я на коленях и смотрю ей прямо в глаза. Напомнило мне пару моментов из жизни, — смеётся в голос безудержно, — Кто б сдержался? — и делает самое невинное лицо из всего своего арсенала. Оли на долго не хватает — она заходится сдерживающим, бьющимся наружу смехом, прикрывая лицо и почти воя. — Кристина! — становится серьёзнее, устало потирая лоб, — Ты доведешь свидетеля до инфаркта. Ну зачем ты её мучаешь? — Да потому что она покраснела. Ты бы её видела, какой нахуй пророк? Она увидела как я крест облизываю и чуть на месте не упала. — Ёб твою мать, — Оля даже кашляет от неожиданности, распахивая глаза, — Она ребенок совсем. У неё психологический возраст около десяти лет, — начинает Оля, а потом вмиг злее становится, — только тронь её, — и пальцем угрожающе тыкает, пока Кристина закатывает глаза. — Тут то ли от пророка оберегать, то ли от тебя, блять. — Я похожа на идиотку? — только и отвечает, раздражаясь, а потом всё равно улыбается, — Я же просто балуюсь, шутки шучу. Да и к тому же, не моя вина, что Лиса возбудилась от моих стонов. Оля серьёзнее становится, из себя последние капли сил выжимает, с мыслями собирается. — На идиотку нет. А вот на пубертатную язву вполне. И к твоему разочарованию спешу добавить, что даже если и возбудилась, то ничего не поняла. Она не знает, что это такое. — А я и есть пубертатная язва, — хмыкает Захарова, плотнее к стенке прижимаясь. — И почему ты так уверена, что она не понимает? Она знает всякие словечки и не такая невинная, как тебе кажется. — Это ты ещё ничего не поняла, — грустно смотрит Оля, отводя взгляд и прикрывая глаза. — Ты о чём? — Кристина напрягается, улыбка с лица слетает мгновенно, а мысли пленят сознание — мысли ненужные, глубокие и страшные. — Кристин, это место, где находятся маленькие девочки, которых никто не ищет и власти спокойно закрывают на это глаза. Они здесь под присмотром пророка, понимаешь? Абсолютно безнаказанно находятся в его власти. — девушка веки устало прикрывает, морщится, отворачиваясь. — К чему ты клонишь? — Захарова дрожит, глядит на Олю вопросительно, будто перебирая варианты в голове. — Эта секта принадлежит крупному бизнесмену, — наконец, сдаётся журналистка, — и некоторые органы власти прекрасно знают, что здесь происходит. Потому что сами в этом замешаны. — Ты можешь сказать прямо? Я нихера не понимаю! — Блин, — она откидывает голову, устало выдыхая, готовясь, собираясь со всеми силами, что у неё остались, — меня эта участь миновала, потому что я пророку говорила, что спала много с мальчиками до этого. По легенде мне шестнадцать, понимаешь? — Кристина кивает, смотря испуганно куда-то в сторону, — Мол, хочу грехи замолить, что больше идти некуда. Но девочки, которые в секте с детства — это находка для бизнесменов и депутатов. Ты понимаешь, о чем я говорю? — Кажется, да, — напряжение импульсами в висках расходится, Кристина чувствует, как начинает плакать. — Они подкладывают девственниц за деньги всяким шишкам, — Олин голос дрожит, мелкая истерика пробивает дрожью её руки, а печальный взгляд только добивает девушку напротив, — а те платят пророку. — И ты думаешь, что с Лисой это делали? — Я знаю, что к приезжим её водили. Я пыталась из неё что-то вытащить, но она говорит синонимами, да и вообще очень замкнутая. Как я узнала, это было больше года назад и, скорее всего, без проникновения. Можешь представить, чем её заставляли заниматься, прикрываясь службой Богу. Кристина подносит руку ко рту, сглатывая образовавшийся ком, брови хмурит, слёзы на щеках замечает. И в голове бьётся только ненависть о стенки сознания. Она сжимает кулаки, до посинения. Оля продолжает, видя, как девушка вот-вот выйдет из себя: — И её это ещё ждет. Приспешники её выбрали, возможно, пофотографировали, а потом предложат кому-то из депутатов или олигархов. — Но ты говорила, что приспешники должны сделать её беременной, разве нет? Оля изнеможденно улыбается, едко так, будто сейчас мир вокруг возненавидела. — Сколько у нас богатых мужиков, готовых заплатить за то, чтобы кончить в девственницу, знаешь? — Кристина начинает крупно плакать, головой вертит, будто не веря, а Оля головой ведёт только — она уже смирилась, уже переварила это и уже возненавидела. Кристине только предстоит, — Поэтому, я прошу тебя, не трогай Лизу. Ей и так тяжко пришлось, — и вмиг тему переводит, — Что с пророком? Не удалось поговорить? Захаровой от шока и злости отойти немного надо, она вся завелась, в ладонях оставляя следы от ногтей. Сердце пропускает несколько лишних ударов, она сама не-то шипит, не-то от слёз и задышки скулит. Закуривает ещё одну сигарету, опираясь спиной на стену, взгляд куда-то в небо утыкает, а потом глаза прикрывает. — Он сегодня на меня посмотрел как-то по-другому, мне кажется, что скоро позовёт. А что с расследованием? — В общем-то, нашей команде нужно пару дней, чтобы обработать все записи с диктофона. Я и связаться с ними почти не могу, только когда в подвал ухожу, закрываюсь и телефон достаю. — А как они диктофон получат? — Видела меценатов, которые изредка приходят финансировать это заведение? — Кристина кивает, — Вот так и передам. Как только они обработают записи, можно будет начинать ворошить это дело. — А как это вообще сделать-то? — не понимает Кристина, пока Оля загадочно улыбается, смотря в небо. — Те ребята, с которыми я работаю умеют, поверь. Не переживай, тебя никуда не втянут, ты потому и выступишь обычным свидетелем, а главное — любую связь со мной отрицай. — Зачем? Я не понимаю. — Я боюсь, это моё последнее дело. Потом я либо сбегу, либо меня убьют. Я сейчас перехожу дорогу очень серьёзным людям, и поверь, дело не только в этой секте. — А в чем ещё? — Кристина хмурится, обдумывая её слова — звучит страшно. — В нашем будущем, Кристин, — Оля замолкает на секунду, оглядывая лицо Захаровой, — хорошее имя. У тебя, случайно, сестры нет старшей? — Точно нет. Ты себя странно ведёшь, — подмечает та, а Оля только голову ниже опускает. — Я же говорю, с ума скоро сойду. — Я теперь тоже. *** Кристина плетётся вдоль своего дома, устало ногами перебирая, голову опустив, пакеты тяжелые несёт, а на душе тяжелее немного, чем прежде — день насыщенный выдался. Мама осталась в секте на позднюю молитву, что была организована послушницами, отправив дочь домой одну. Сейчас Кристина точно ненавидит весь мир. После того, что она услышала, тошно до безумия, а ещё стыдно, что она Лизу довела. Быть может, думается Кристине, нужно держать в себе гонор, потому что кого, а Лису так точно не хочется доламывать. Осталось немного, как ей кажется, всего-то пережить пару недель, а потом просто показания дать и маму вытащить. И это не может не радовать, но навязчивые мысли о том, что она ввязалась во что-то достаточно опасное, не покидают. Потому что иногда она вспоминает о сектантах, о Лисе, которая верит свято, которая не знает даже, как по-другому жить. И от этого на душе тошно — что же делать со всеми остальными сектантами? Поднимается в лифте, желая поскорее завалиться и поспать — она действительно чувствует тяготение жизни, ведь могла бы гулять сейчас с сомнительной компанией под покровом ночи, беснуясь на улице. А когда заходит в квартиру, первым делом пакеты разбирает, ставя на старую табуретку — она скрипит от веса покупок, пока Кристина управляется. — Бабуль, — заходит в комнату, осматривая и улыбается мягко. Обводит взглядом ковер на стене, узоры, старые, выцветшие давно, цепляется за занавески, подмечая, что постирать пора. Бабушка лежит на спине умиротворенно, и Кристина могла бы подумать, что та спит. Но её глаза открыты. — Бабуль, — шепотом, подходя ближе несмело, на подкашивающихся ногах и с начинающейся истерикой, — бабуля! Та не отвечает, и Кристина крупно плачет, руками себя обнимая, на коленях у кровати стоит, лбом в руку чужую тыкая. Проверяет ещё несколько раз, но всё тщетно — она мертва. Кристина дрожащими руками набирает скорую, хрипит в трубку, на тело раз за разом смотрит, а в голове мысли кубарем. И себя ненавидит, потому что рядом не была. Кое-как дозванивается до мамы, которая прилетает через несколько десятков минут, истерику разделяя с дочкой, обнимает, успокаивает, сама навзрыд, задыхаясь. Бросить всё к чертям с балкона, с восьмого этажа прямиком в ад — всё, чего хочется. Потому что, признаться честно, Кристина готова не была. Смотрит, как бабушку уносят, как сотрудники что-то у мамы расспрашивают, а на душе так тяжело и плохо, что только бы зарыться в одеяло, плача всю ночь. Поневоле Кристина вспоминает бабулю — любимую и самую лучшую. Как она вкусно готовила, как они с Кристиной в морской бой играли, как она укладывала маленькую внучку спать и читала ей сказки, как гладила по волосам всегда и как мягко произносила её имя. Имя, которое сама же и дала. Кристина не видит ничего перед собой, когда дверь закрывается за последним сотрудником службы, а мама уходит в другую комнату звонить родственникам, она лишь снова плачет, уходя к себе. Ненависть к миру съедает, пожирает изнутри, заставляет распахивать глаза раз за разом от несправедливости. И заснуть не удается, она прекрасно знает, что если закроет глаза — увидит её. Отвлекается как может, заныриваясь под одеяло и листая ленту социальных сетей. А потом, решаясь долго, пишет краткое «бабушки не стало» папе, надеясь, что хоть сейчас он ответит.