Армия Спасения

Кристина истощена до предела, радужка глаз темнее, чем раньше, сами глаза опухшие и красные, растирает до белесых пятен под веками закрытыми, заставляя ещё больше слезиться. У неё руки дрожат мелко, сама всхлипывает, еле приходя в сознание. Жизнь её не щадит ни разу, выбивая последние издыхания, разочаровывая ещё больше в самых беспристрастных силуэтах и образах тех, в которых она мироздание ненавидит на пару с матерью. С похорон прошло пять дней, Кристина за это время прокляла и себя, и секту, и отца, который так и не ответил, и маму, которая улыбается, словно дура, приговаривая, что всё будет хорошо. Она плетётся в «Армию Спасения», опустив голову, выжидая момента, чтобы на кого-то свою агрессию выместить. У неё в голове спусковой крючок, который держится на последних мыслях о спасении. А на душе пусто, будто вся жизнь, что она прожила, закончилась разом, грубо охватывая в оковы удушья и ненависти к себе. Служба начнётся через пару минут, мама уже на скамье сидит в последнем ряду, руки сложив на коленях, Кристина ей тайно завидует, она думает, той проще. Не думать, не переживать — за маму теперь пророк отвечает, она ему отдана полностью. Оглядывает зал в сотый раз, непонятно зачем даже, по привычке скорее. Девушка на подрагивающих ногах направляется в первый ряд, Олю глазами ищет, рассматривая чужие макушки. Та переживает, по ней видно, своими глазами-колодцами смотрит, такими же, как у Кристины – голубыми, глубокими и печальными до невозможности. Лиса головы даже не поднимает, пока Кристина усаживается, пока задевает её плечом — всё так же, вперед, на сцену. — Я знаю, что сейчас очень плохо, но попытайся справиться, — шепчет ей Оля совсем тихо, что даже Лиса своим острым слухом разобрать не может, — ты мне очень нужна. — Справлюсь, — отвечает Кристина кратко, размазывая последние слёзы по щекам, и взгляд на Лису переводит. Та о своём думает, дрожит, глаза прикрывает. Кристина поведения понять не может, она устало выдыхает, обращая внимания на сцену, куда уже пророк взобрался. Он истерику девичью видит, кивает, что заметно только Захаровой, будто одобряя и приход её, и слёзы. — Сестры и братья, помолимся за упокой душ, ушедших в мир иной. — его голос всё также спокоен, он сам, словно струна — с идеальной осанкой, острым оскалом и расправленными плечами. Сегодня серьёзнее, чем обычно. — За их спокойствие, за вечный мир, что поселится в их уходе, за обетованную землю, что будет пухом и перьями. Встаньте, помолитесь, горечь всю за них отдайте здесь и сейчас, чтобы не мучило больше. Терзания свои оставьте, они нам, живым ещё, не нужны. Помилуйте свои раздумья и сами помилованными будете. Люди молятся. Устремляя взгляд в пол, Кристина краем глаза видит, как у Лисы горячие слёзы по щекам текут, как она прикрывает глаза, желая их скрыть, как рот в кривой усмешке изгибается. Кристина понять не может, но рефлекторно за руку её берёт, успокаивая и диву даётся, когда девчушка запястье своё из чужой ладони выхватывает, злостно, характер показывая. Разбираться не хочется, Захарова плюёт на отреченницу, о своём думая: бабушку вспоминает, крупно плача. Молиться она не умеет, но молится. Повторяет только «Царство небесное» одними губами, руки в замок сильнее смыкая. Оля рядом гладит осторожно по плечу, брови домиком складывает, показывая, как ей жаль. Служба проходит в привычном томном ожидании конца, но Кристина сегодня спокойна, у неё сил злиться нет, гонор свой показывать. Она только наблюдает за движениями пророка, головой иногда на его слова кивая, а на душе ей легче. Будто молитва и правда помогает, будто здесь атмосфера ей под настроение, будто в монотонном рассказе Кристине легче дышать стало. После службы они огромной кучей на воздух свежий, поскорее к окнам от жары, мама твердит, что ей на разговор с пророком надо, Кристина не противится, за Лисой идёт в подвал, как Матушка велит. Ей уже по-честному плевать, она ни работать не хочет, ни разговаривать. Даже донимать Елисавету пропадает желание. Та наблюдает за Кристиной неотрывно, пытается всмотреться, разглядеть что-то на измученном и уставшем лице. — Злишься на меня? — отмывая стулья один за другим, интересуется Кристина, даже головы не поворачивая. — С чего взяла? — Лиса обеспокоена, это видно по глазам, по взгляду загнанному и движениям, не собранных и вовсе не уверенных. — Я тебя на службе поддержать хотела, видела же, что ты расстроилась. Чего ты так со мной? Будто боишься, как огня. — Чем же ты пугать можешь? — Лиса, будто очевидно вовсе, что Кристина ей не враг, смягчается, голос вкрадчивей делая, — Не боюсь. — Тогда чего руку убрала? — не унимается Кристина, глаза голубые и помутневшие поднимая. — Я не на тебя злилась, а на саму себя, — девчонка откладывает тряпку устало, голову отворачивая, будто вот-вот заплачет, — Обидно мне очень. Из-за службы. — Обидно? — Кристина брови хмурит, к переносице сводя, эмоции чужие рассмотреть пытается, но Лиса только глядит исподлобья, — Что тебе служба? — и подумав пару секунд, у неё будто лампочка в голове загорается, — Расстроилась, что пророк для меня исключение сделал и в честь бабушки про упокой души рассказал? И когда Елисавета поджимает губы обиженно, голову запрокидывая, всё становится ясно. Теперь Кристина насмехается, готовая снова ликовать. — Ты не набожная, даже не веришь толком и не каешься. Распущенная, некультурная, — начинает Лиза, вздрагивая всем телом, — а я ему служу уже пять лет, понимаешь? — Понимаю. Ты завидуешь, — Захарова улыбается впервые за много дней, едкая ухмылка на лице появляется, когда девушка напротив округляет глаза от осознания сказанного, — Я-то думала, ты маму вспомнила, а тут опять двадцать пять. Как только можно-то? — она думает пару секунд, оглядывая чужие красные щеки, — А завидовать — грех, дорогая моя. Не такая уж ты и хорошая. — Я не завидую тебе. И за маму свою я не переживаю, ей на небесах лучше. Наступает тяжелое, давящее со всех сторон молчание. Елизавета заметно грустнеет, о своём думая, а Кристина за ней внимательно наблюдает. — Как ты так спокойно пережила её смерть? — Людям жить вечно нельзя, ты пойми. Ношу тогда нести на плечах вечно придётся. Раз её не стало, значит Бог решил, что так нужно, а с ним спорить я не смею. — Значит, Бог решил, что тебе будет хорошо без неё? — поддевает Захарова, запаляясь с новой силой. — Он осознал, что я справлюсь без неё. Просто так бы её не отпустил, значит нужно так было и мне в нужный момент такое пришлось пережить. Ты в себя верь, ты же сильная, я знаю. — Лиза молчит пару секунд, в одну точку смотря, а потом добавляет, — И Бог знает. — Я только не знаю. — вздыхает Кристина, от усталости откидываясь к стене. — Знаешь, по тебе видно. — Лиза смотрит на неё, успокаивая будто, — Вроде грустная, а всё равно дерзишь. — Характер у меня такой, что поделать? Меня, Лиса, Бог такой сделал, а ему виднее. — Бог тебе жизнь дал, а вот кем ты стала — только твоя заслуга. Не обвиняй его в том, к чему он не причастен. — Что ж ты такая деревянная-то? В тебе хоть капля сочувствия есть? — Кристина злится, тряпку в руки обратно берёт, волосы в хвост завязывая. — К тебе? Ты уже месяц как пытаешься меня от веры увести, поддеваешь, гневишь. — она не договаривает, прикусывая язык, но видно, что злится. — А не из-за того ли это, что к пророку ревнуешь? Ты же видишь, что я ему больше нравлюсь, да? — Захарова заводится с полу-оборота, улыбается ехидно и хмыкает. — Или это из-за того, что я тогда крест облизала? При упоминании того случая у Лисы щёки вмиг красным вспыхивают, сама она глаза от стыда прикрывает, отворачиваясь, но в ответ находит, что сказать. — У пророка шесть жен, я бы никогда никому не завидовала, меня не научили. А то, что ты богохульница – не моя проблема. — Но тебе же понравилось, я видела, — Кристина улыбается, подбородок высоко держит, выискивая реакцию на чужом лице. А Лиза запредельно красная, с опущенной головой и взглядом в пол. — Бредни это твои, как это понравиться-то может? Господа так разгневить. — Понравиться и не такое может, ты на ус мотай. Вот так перед пророком будешь стонать, когда он тебя заставить кончить не сможет. И Елисавета готова провалиться сквозь землю под громкий смех Кристины. *** Спустя два дня мама сообщает, что переезжает в секту. Кристина злая до предела, а поделать ничего не может: плачет Оле в плечо, говоря, как устала. Та её понимает прекрасно, но помочь может только словами, поддерживая. — Тебя пророк скоро на разговор позовёт, предложит посвятиться. А перед посвящением пожить пару недель здесь, чтобы атмосферу прочувствовать. — А что мне уже? Здесь пожить, так здесь. Бабушки нет, мама ушла, что же мне ещё делать остаётся? — Не расстраивайся, Крис. — Оля в ней выискивает последние силы, верит, надеется. И Кристина понимает, что подвести не может. — Всё нормально будет, я обещаю.