Армия Спасения

Кристина жизнь свою по накатанной пускала всегда, на растерзание отдавала кому-угодно, лишь бы забыться, ни во что не ставила нравоучения и упрёки, посылая всех куда подальше, а точнее нахуй. Дрянная и с характером похуже Иуды — потому что предать не проблема. Ни себя, ни остальных, плачевно плюя на человеческие чувства, покатом вниз падающие. Её не смущали ни слёзы чужие никогда, ни вопли, мол, плохо поступила — ей бы откинуть пряди золотистые в сторону и с высоко поднятой головой уйти, бросить, не разбираясь с проблемами. А теперь всё меняется со скоростью света — ответственность появляется впервые в жизни, душа серьёзно, руками цепкими обхватывая красивую шею. Теперь на неё взвалили гору ожидания, но не учли, что характер-то так и не поменялся — всё такая же упрямая, желающая лишь развлекаться, упиваясь чужими возгласами на все её издевки. Оля на неё расчитывает, а от этой мысли уж больно страшно становится — она ведь не справится. Разрушит всё, ляпнет мерзкое что-то с дуру, да пылу своего не отесанного, не сможет сдержаться. Она ходит в «Армию Спасения» уже две недели — летние закаты пропускает, дерётся с демонами своими, наружу их не выпуская и притворяясь. Ей сложно даётся, актёрская игра никогда её фишкой не была, а тут ведь не просто так, не от скуки вовсе. На кону жизни, жизни одурманенных сектантов, которые вовсе страх последний потеряли. Её трясет каждый раз — от раздражения, от боли за людей, которых наглым образом обманывают. Она в желании их спасти даже юбку на себя надевает несчастную, сшитую ручонками проворливыми Лисы измученной, которая от такого прозвища морщится за каждым разом, но уже не говорит ничего даже — только Кристину воспринимать не желает. Она вообще будто бы никого вокруг не видит, упорно смотря только в будущее, где уже женой пророка стала и платок сняла. Кристина себя на мысли каждый раз ловит, что до жути хочет на её волосы посмотреть — из чистого любопытства, что же там за полная картинка опечаленной души. Они не говорят почти, а если и начинают, когда Захарова приходит помогать с работой, так спорят без умолку, то о пророке, то о Боге. Оля на это лишь хмыкает, глаза закатывает и хмурится, Кристину просит не трогать девочку — ни в чем ведь не виновата, наоборот, жертва самая настоящая. И Захарова головой это прекрасно понимает, но, опять же, характер — иногда она ловит себя на том, что в словесной перепалке хочет задушить Елисавету. Кристина утирает носком кеда стлевший окурок, заходя в здание секты, а глазами маму сразу ищет. Та уже совсем с катушек слетела — она и правда решила переезжать, всё больше времени проводя в стенах секты. Оля Кристине по секрету сказала, что пророк её уводил несколько раз на разговор, а вот что было там — непонятно. На календаре десятое июня, лето в самом разгаре, а потные тела в душном помещении, разодетые в самые теплые для этого времени года наряды, и вовсе запахом затхлым отдают. Кристина видит маму, уже сидящую на задних рядах в актовом зале, подходит, здороваясь. — Доченька, — шепотом произносит та, пока люди громко шаркают стульями, заходя по очереди и усаживаясь на места, — как там бабушка? Кристина, нависая над мамой где-то сбоку и гладя её по плечу, отрешённо голову отворачивает, вздыхая. — С каждым днем всё хуже, — слёзы, оказывается, сдерживать тяжело, — она тебя зовёт. Хоть бы раз пришла, покормила, поговорила бы с ней. — Да я бы с радостью, Кристиночка, — отвечает та, усердно гладя руку, — тут дел невпроворот просто. Та кивает загнанно, закрывая глаза, дышать чаще начинает от злости и обиды — мама с самыми невинными глазами на Земле смотрит, Деву Марию переплюнет скоро, кажется. Доказывать что-то уже не хватает сил, теперь лишь непонятно, как сильно мозг затуманен всей этой сектантской мишурой, что к матери родной зайти не может, просто поговорить даже. Слёзы сами бьют ручьём по молочным щекам и переступая через все болезненные удары где-то под рёбрами, Кристина ступает на ватных ногах вперед — туда, где ей место последние несколько недель, огибая всех взглядом, в первый ряд бредёт, садясь прямиком возле отреченниц. — Здравствуйте, — привыкшая уже, кивает им кратко, слёзы утирая. Оля смотрит обеспокоенно, глаза голубые, словно два озера, окутанные туманом, поднимает. — Всё хорошо? — шепотом спрашивает, через Лизу наклоняясь всем телом. Кристина только кивает, успокаиваясь значительно, руки на колени кладёт, смиренно оглядывая обеих отреченниц. Лиза тоже поглядывает искося, не показывая в полной мере обеспокоенности. Кристине думается, что это её обязанность перед Богом — за ближнего переживать. — Сёстры и братья мои, давайте встанем, — звонкий голос пророка отрезвляет, заставляя подняться, разрезает пространство, до кончиков души доходя глубоким тембром, — и помолимся за благодать Господню. В восхвалении Бога и детей его, мы часто забываем про совершённые на земной обители поступки ближних наших, Всевышнего видящем оком, не проходящих мимо него. Восхвалим и их, честных, от Бога душ не отобранных, по вере праведной поступками блаженных! Люди молятся. Кто-то хмурится, сжимая веки сильно, кто-то руки ко лбу прикладывает, кто-то шепчет с рукой на сердце. Кристина же лишь голову опускает, о своём думая. Она и правда молится — впервые, пожалуй, за всё время, по-настоящему, от души отрывая честное признание и просьбу сильную. Там про бабушку несвязные мысли путаются, про то, что она уж точно грешной не была никогда и ада не заслуживает, про невыплаканные слёзы по её облику, по переживанию за здоровье, про просьбы простить все обиды, что виной внучки, про пощаду над семьей её. И пророк видит, как будто, искренность впервые, когда глаза свои блестящие от слёз Кристина на него поднимает — он внимательно изучает боль её, она и правда видит, что он понимает всё — меняется в лице, будто одобряя, улыбается ей кратко, а Захарова млеет, на душе приятнее становится, спокойнее. И играть уже не так сложно. Теперь всё понятнее в разы становится — не нужно из себя выдавливать покаяние, покаяние в ней живёт давно, только спрятано так глубоко, подальше от глаз чужих, чтобы никто не узнал Кристининой боли и никто не смел ворошить её душевные терзания. Она в любом из случаев в Бога верит — только не в пророка ни разу, но, кажется, в этом моменте впервые понимает, как здесь выжить. Впервые хоть что-то яснее становится и это радует до глубины души, ведь пророк теперь ей верить будет — она уже не будет выдавливать из себя заученные и подхваченные у Оли фразы, теперь от души говорить можно — точка соприкосновения найдена. Спустя ещё час службы опустошенное состояние проходит — злость возвращается вновь. Отчасти потому, что Кристина сама себе обещала не раскисать и ни в одно слово не верить, и девушка усердно пытается держаться на плаву. Слова пророка не впечатляют, впрочем, как и всегда. Там про рай и ад, про свершения Господни, про грехи, что замаливать надо и про пророка самого. Её это выводит из себя мигом. Она только сильнее сжимает кулаки, челюсти тоже, смотря куда-то в пол, а потом видит Лизу — горящие глаза, восхищённо глотающие каждое движение мужчины на сцене. И становится до одури тошно. Не потому, что она жертва секты, ни в коем случае, в этом месте таковым является каждый. Лишь по той причине, что девчонка пострадает больше остальных. Она не видела другой жизни, она с раннего детства знает только Божьи законы и живёт исключительно по извращённому Священному Писанию. Не Лиза решала, не она выбирала такую жизнь — она лишь пластилин в руках омерзительных, в крепких объятиях сумасшедших людей, во главе которых педофил стоит. Это задевает больше всего — они почти ровесницы, Кристине до безумия хочется показать девочке другую жизнь, хоть каплю в море, но та будто в тумане, будто не видит ничего и видеть не желает. И это страшно, в этом Кристина начинает понимать Олю, которая говорила ей по секрету, что с ума скоро сойдёт. Кристина после службы плетётся в сад, где по-прежнему Лиза грядки копает — усердно так, чтобы пот по лицу стекал. Оглядывается, под самые окна на ступени садясь, чтобы никто не видел её грехопадения злосчастного — все по традиции на кухне обед готовят. Она оказывается аккурат рядом с Лисой — та только голову поднимает, глазёнками таращась на разгневанную и ухмыляющуюся Захарову. — Покурим? — хмыкает, доставая пачку, а девчонка аж глаза закатывает. — Господи, помилуй душу её грешную, — возвышает к небесам, руки на груди в мольбе складывая, а Кристина от того больше запаляется, но лишь смотрит внимамательно в чужие глаза, рассматривая эмоции. — Не расскажешь никому? — с хрипотцой, затягиваясь дымом вновь, спрашивает, поднимая брови. — Бог и так видит, мне незачем, — Лиса смотрит прямо в душу, шипя злостно, будто Кристина ей не просто омерзительна, а непонятна до истерики и дрожащих рук. Она её с ног до головы осматривает, подмечает что-то, на лице усмешку цепляет, — Тебя Господь и так накажет. — Я бросаю, — пожимает плечами Кристина, устало отводя взгляд, — резко просто нельзя, плохо очень будет. — А лучше бы помучилась лишних дней несколько, — отреченница все также копается в земле, кряхтя немного на жаре, — оно ведь в том и прелесть покаяния. — Я мучаюсь, честно, — хмыкает, затягивается дымом и наружу демонов выпускает Захарова, пути отступления от разговора Лизе отрезая, — не только в сигаретах покаяние. — За всё, что мучаешься, тебе воздастся. Ты только верь, а дальше Бог сам решит, как поступать с тобой, тут уже дело в честности с самим собой. — Ты не думала на философский поступить? — издевается, пока Лиса вздыхает в очередной раз, всем видом показывая, как Кристина глупа. — Тебе лишь бы посмеяться, горя своего не замечая. Вот когда и взаправду каяться захочется, то шутить не будешь. — Не знаю, за что так сильно захочу покаяться, чтобы потерять чувство юмора. Тебе бы, кстати, тоже не помешало научиться смеяться. — тычет рукой, в которой сигарета дым выпускает в воздух. — На Земле мироздание рушится, люди друг друга убивают, в грехах своих тонут, не стесняясь, — начинает Лиса, наконец, присаживаясь рядом и бросая поодаль маленькую сапку, — мне не до смеха. Говорит серьёзно, Кристину этим заставляя задуматься. Чувств глубоких и понимания в ней это не пробуждает ни разу, а вот жалость к девчонке крепнет где-то в глубине души — пугают чертовы нравоучения, а больше страшит, безусловно, беспрекословное повторение всего, что пророк в своих речах говорит. — И что, даже не предполагаешь, что жить можно не ради Бога? Хотя бы день для себя ведь можно провести. Насладится, вон, солнцем, травой под ногами, не знаю. — обводит рукой горизонт, теряясь немного в словах, но суть доносит. — Мне, кроме как ради Бога, жить незачем. Я его раб, он меня сотворил и всё, что мне воздаётся – его заслуга. — Лиса говорит спокойно, умиротворенно даже, будто с Кристиной уже спорить не желая. — Тебе воздаётся койка и хлеб три раза в день, — Кристина запаляется, злится, огни в глазах голубых наружу выпускает и сильнее сжимает кулаки, язык прикусывая. Она и правда этого всего никогда не поймет — характер не убрать, не вырезать и не выжечь. — А мне хватает, чтобы жить и молиться, а большего и не надо. — Не ври, это грех. Я знаю, что надо. Всем надо, — отреченница морщится, пытаясь возразить, но Захарова рукой её останавливает, пытаясь мысль закончить, — То, что ты от этого отказалась, даже не по собственной воле, может, Бог и заметит, конечно. Только ты даже не понимаешь, сколько хорошего в жизни упускаешь. Та будто насмехается над Кристиной, хоть и мускул ни один не дрогает на лице. Обводит взглядом, поднимая брови. — Всё, что у меня хорошего могло быть, уже есть, — смотрит прямо в глаза, тоже злиться начиная, — а грехи на дьявольскую потеху совершать у меня желания нет. Кристина почти воет и почти в голос. С ней разговаривать невыносимо, хоть и хочется сильно. Она злится на Лизу, на пророка, на весь мир, кажется. Потому что донести до чужой головы что-то просто невозможно, и, кажется, силы на исходе. — В чем же грех, например, съесть хоть что-то, кроме хлеба? — Не грех, — мотает головой кратко Лиза, задумываясь, — часть обряда, вот и всё. Чтобы в отречении отмучиться, а после познать блаженство крайнее — и в еде, и в замужестве, и во сне глубоком. — А ты и правда так хочешь за него замуж? — Кристина хмурится, думает, смотря в одну точку. Это часть того, о чем говорила ей Оля. Понять, на чем конкретно базируется восхищение прихожан пророком, — В принципе, глупый вопрос, по тебе видно. Я имею в виду, вот, как за мужчину хочется? Нравится он тебе? Ему же сорок, тебе пятнадцать, разве это любовь? Брак ведь по любви должен быть. — Он пророк. Это самый светлый человек на всей Земле, — произносит Лиса это грустно, при чем до такой степени поникшим голосом, что впервые, пожалуй, Кристина хочет её обнять, — Это честь, понимаешь? — Понятно, — только и говорит Захарова, пялясь на носки кед. Ей и правда всё понятно. Лиза это не произнесёт — боится до одури, липкий страх сковывает. Но видно по глазам, что честь эта её пугает невозможно, что глаза на мокром месте от одних только мыслей и разговоров о пророке. И Кристина это, безусловно, понимает, страшно девчонке — в пятнадцать замуж за сорокалетнего, учитывая, что на вид она сущий ребенок, не окрепший детский ум ещё. Сигарета прячется обратно в пачку, а пачка под юбку — Лиза говорит, что в саду закончила и они выдвигаются в дом. Заходят на кухню, обе поникшие. Жанна руки вскидывает раз за разом, когда дочь с Лизой видит — в её понимании, та ближе к отреченницам быть хочет, а значит и сама скоро обряд примет. Они, по велению Матушки, идут на кухню, снова перебирать овощи. Кристина зла неимоверно, но сама не знает, от чего. Все расходятся убирать комнаты, кроме них и нескольких женщин. Оля тоже покидает кухню, подмигивая Кристине, но вид её Захаровой не нравится — бледная, замученная. Олю жалко как никого — подставляет себя и своё здоровье на благо сотни людей, и Кристина думает, что должна сказать спасибо однажды. Она всё ещё этого не сделала. Кристина картошку чистит с остервенением, злится очень, на Лизу поглядывает. Быстрыми движениями половину срезает, не замечая, а несправедливость мира подначивает её злостно шипеть. Нож будто выхватывает кто, хоть это и не происходит, но по руке грубым порезом проходится, роняя за собой наполовину очищенную картошку. — Блять! — Кристина губу зажевывает от неожиданности, жмурится, голову запрокидывает и сразу же палец с глубокой раной ко рту подносит — всё равно либо так, либо молитвой лечиться. Матушка, стоящая в метрах пяти, на противоположной стороне кухни, подлетает в ярости, кидая половник в сторону, её взгляд не сулит ни черта хорошего, она Кристину, будто котенка, за шкирку хватает. — Ану, пойдёмте, — и подталкивает сурово в спину, в руку свою всю силу вкладывая, а в голос ненависть. Такой Матушку Кристина видит впервые — всегда доброй казалась. Захарова смотрит загнанно, оборачиваясь, видит, как в подвал её тащат, а Лиза, испуганная до чертиков, следом бежит. Её кидают почти грубо, коленями больно об пол деревянный ударяя, а Кристине плевать абсолютно — только интересно, что за сквернословие можно отхватить в этой коммуне. — Кайся, — кидает грубо Матушка, из сундука в дальнем углу доставая огромный, по размеру как половина головы, массивный медный крест с обрамлениями, словно картинная рама. — Каюсь, Матушка, не хотела, вырвалось у меня, — лепечет быстро, смотря на испуганную Лизу. Пытается произнести это так искренне и театрально, что даже слёзы почти выдавливает. А сама злиться начинает еще больше — что это за методы такие? И что это Матушка возомнила из себя? — У меня суп на огне, — начинает та, пододвигая к Кристине стул и грубо укладывая на него её ладони, а потом бьёт несильно по запястью крестом, будто пример показывая, — Елисавета, пусть покается. А ты из неё дурь выбей, чтобы привыкала не сквернословить, даже когда болит, ясно? — Матушка смягчается, будто забыв плачевность ситуации, будто объяснив, всё логичнее стало. Лиза только кивает, крест в руки берёт, но смотрит всё ещё со страхом, — Ну-ка, покажи. Лиса мечется по лицу Кристины, которое ни одной эмоции не издаёт, а потом смотрит на Матушку, которая подначивает, кивает, мол, так правильно. И сдаётся, ударяя несильно. — Вот и славно, — уже намного спокойнее говорит женщина, переводя взгляд на Кристину, — Ты, дитя, не гневи Бога, поняла? — Захарова кивает кратко, — тебе тут зла никто не желает. Прими ношу, как следует. Елисавета, пусть не встаёт с колен, пока синяки на пальцах не появятся. И Лиса в оцепенении смотрит, как Матушка выходит, громко дверью хлопая. Переводит взгляд ошарашенный на Кристину, боясь даже прикоснуться, а та усмехается, руки поудобнее укладывая. — Бей, — игриво произносит, смотря прямо в глаза, без доли сожаления. Играется с щемящими чувствами внутри, внутренности заставляет скручиваться от безразличия и усмешки. И всё же характер Кристины не выбить, не вымолить, не перебороть. Её злость волнами окутывает тело, ярость заставляет проснуться. Характер и вредность, желание везде и во всем насмехаться, быть выше, быть сильнее и надменнее. Её чувства застилают всё остальное, она не желает принимать действительность — играется и играться будет, вот уж принцип характера. Лиза собирается с силой, смотря прямо в глаза — там в голубых омутах азарт. Заносит руку, крестом попадая по пальцам, наклоняется даже для удобства. А потом в оцепенении выпячивает свои янтарные глаза — Кристина стонет. Она стонет, не желая сдаваться. Чтобы довести девчонку и чтобы доказать себе, что это всё точно не шутка Всевышнего. Просто потому, что это её характер. Лиса в недоумении — пугливо бьёт снова, а Кристина смотрит в глаза нарочно, снова издавая стон — она клянётся, что это самый правдоподобный из всех, что она когда-либо имитировала. И Захарова чертовски довольна реакцией — Лиза краснеет, продолжая бить растерянно, смотрит в упор, пока Кристина позволяет себе голову запрокинуть и губу закусить, как бы больно не было, улыбку с лицу надменную не убирает. А Лиза цепенеет, реакции своей не понимая, дышать чаще начинает, смотрит удивленно, злостно даже, рот открывает. И Кристина понимает, что довела, но этого недостаточно. — Я же за мат здесь, — на сукунду останавливая действо произносит, Лиза медленно, будто выходя из своих мыслей, кивает, — можешь по губам ещё ударить. Она и так довела Лису, та половины действий не понимает, но подсознание, по всей видимости, считает иначе. И Кристина хочет довести её окончательно — чтобы та признала поражение, чтобы просто повредничать и чтобы что-то доказать — показать зубки самому Богу. Ей больно чертовски, но она стонет раз за разом хриплым голосом и девчонку подкидывает, она цепенеет, смущаясь. Лиза кивает на предложение — сама не понимает почему. Она словно умалишенная смотрит, наблюдает, слушает хриплые стоны и видит, как Кристина губу закусывает — ладошки потеют, а по телу мурашки проходятся. И девчонка не может себе объяснить, что с ней, чёрт возьми, происходит. Она, как завороженная, заносит крест легонько, ударяя по пухловатым искусанным губам, пока Кристина в упор смотрит. А та облизывает по-блядски крест, смотря в глаза, и у Лизы сердце в пятки уходит.