Армия Спасения

Кристина топает по коридору измученно, руки подрагивают, а сама от нервов на пределе — вот-вот начнёт плакать. Ей тяжко даже представить, что будет сейчас, пророк на разговор позвал сам, без просьб. Она лишь мечется от мысли к мысли, дыхание переводит, дрожит мелко, переживает. За последние пару дней будто осознавать что-то начала: и почему маме проще верить, и почему забыться молитвой хочется. Усталость и опустошение её добивают, будто она потеряла всё в один миг: бабушку, отца, маму. Будто больше никого и не осталось, только лишь жалкое желание быть кому-то нужной. Кристина дверь со скрипом открывает, впервые заходя в тот самый кабинет — огромный, с витражными окнами и большим деревянным столом посередине. Пророк в центре — задумчиво в окно смотрит, руки скрестив, статный, с прямой спиной, а когда Кристину замечает, из мыслей выныривая, улыбается кратко, предлагая сесть. — Проходи, не бойся, — он по девичьему лицу изучающим взглядом мажет, рассматривая каждую эмоцию, та с опущенной головой, ресницы дрожат, носом шмыгает, — пусть тебе благодатью моё скромное место покажется. Кристина кивает, наслаждаясь голосом — с хрипотцой, как у неё самой, мягким и обворожительным. Можно отрицать красоту пророка, деяния его, но не признавать, что голос имеет гипнотическое влияние — кощунство. Да и сам пророк харизматичный, очевидно образованный, умный, притягательный. Каждое его движение вытончено, идеально и продуманно. Кристина, теряясь в подобных размышлениях, себя одергивает, заставляя расправить плечи и посмотреть ему прямо в глаза. — Ты, дитя, не бойся меня. Вызвал, чтобы узнать, как твоё состояние, — говорит мужчина, всё также наблюдая. Кристина молчит пару секунд, собираясь с мыслями. — Тяжело, если честно говорить, — она перебирает пальцы, ногти поддевая. — Я ещё, наверное, не переварила до конца. — Знаю, это по тебе видно. Ты тише стала, Господь способ нашёл тебя усмирить, — Захарова кивает, соглашаясь, а слёзы подступают снова, — Ты на него не гневись. На всё своя воля, а время уж точно никого не щадит. — Я знаю это всё, больно просто. — Каждому ближнему нужно веру в ближнем найти, не так ли? И ты попробуй, быть может, тебе общение поможет. — Мне помогает, — прикусывая язык, начинает она, вспоминая, для чего тут находится, — вот, с Елисаветой и Ольгой разговариваем иногда, они на меня хорошо влияют. — Отреченницы, значит? — Кристина кивает. — Знаешь про обряд, выходит? — Знаю, конечно, — она подбирает слова, волнение пряча, — мне мама сказала, что быть отреченницей — честь. Я тоже хочу, если честно. Пророк ликует, улыбаясь незаметно, одними уголками, Кристину оглядывает, от этого она тушуется, глаза опуская на стол, на свои руки, куда угодно, лишь бы не на него. — Посвятись сначала, там уж решим, будешь ли обряд принимать, — он задумывается, кивая самому себе о чём-то. — А перед посвящением я предлагаю тебе здесь освоиться. Заночевать, на утреннюю молитву встать, — Кристина кивает снова, соглашаясь уже на всё, — раз уж так с отреченницами тебе нравится, можешь к ним в комнату заселиться, я разрешаю. Что скажешь? — Я сама хотела попросить, дома очень одиноко, — она почти плачет, вспоминая, как не могла уснуть последние пару без мамы, в абсолютно пустой квартире. — Вот и славно, перебирайся, Матушке скажешь, она тебе подушку даст, — Кристина поднимается, кланяясь несильно, выходит, переводя дыхание. А потом плетётся домой собрать вещи — устои секты знает, берёт только необходимое, а в потайные карманы дорожной сумки напихивает запрещенку — прокладки, дезодорант, таблетки, сигареты. Её ведёт натурально, когда она запирает квартиру, но поделать ничего не остаётся — это то самое одиночество, душащее, жуткое, когда действительно не с кем поговорить, не к кому прийти. Она устала до жути, ей хочется волосы на себе рвать или просить, чтобы это сделал кто другой. Мама на неё должного внимания даже не обращает, радуется, конечно, что Кристина переехала, но радуется в перерыве между молитвой — она вокруг уже ничего и никого не видит. А Лиса, мрачнее тучи, смотрит исподлобья, когда Кристина в комнату заселяется. Она выбирает кровать рядом с окном, чтобы хоть как-то себя отвлекать, улыбается Елисавете, незаметно Оле подмигивая. — Скоро и обряд приму, — веселится Кристина, заметнее успокаиваясь, — женой пророка стану, — поддевает Лису, глазёнки свои выпячивая, — буду вам тут анекдоты рассказывать. — В этой комнате не смеются, — говорит устало Лиза, ко сну готовлясь. — Ну, выйдешь, посмеёшься, — Оля Кристине даёт ментальный подзатыльник, шикая незаметно, а Захарова смеётся громко. Через пару дней она замечает, что Оля кашляет, что есть силы, пытается спросить, всё ли хорошо, на что та отмалчивается, а Лиса приносит ей молитву о здоровье. *** Запах сырости вперемешку с пылью Кристину заставляют мучится в невозможности уснуть, она в окно поглядывает, думая обо всем, что происходит, в свете луны расматривает комнату — четыре кровати, две из них пустуют, Оля ушла спать в ту самую комнату, под которой Кристина курит, боясь заразить кого-то болячкой. Захарова прислушивается, слыша тихий скулёж, думает сперва, что собаки на улице воют, а потом переводит взгляд на кровать Лизы, та содрогается, полностью утыкаясь в подушку. Кристина не выдерживает — Оля ей множество раз говорила не приближаться к девчонке, умоляла и просила, но Захаровой ту по-настоящему жаль. Она со своей жалостью ничего поделать не может, у неё сердце кровью обливается, когда она, словно загнанную собаку, Лизу видит. Приходится встать аккуратно, почти неслышно, и подойти к чужой кровати, на корточки присаживаясь. — Елисавета, ну ты чего? — девчонка пугается, вздыхая громко и моментально глаза мокрые поднимает, подскакивая, — Эй, что такое? Кристина смотрит обеспокоенно, как та заходится в истерике, как дрожит, брови хмурит и позволяет слезам катиться по лицу с новой силой. Она лишь вертит головой, пытаясь объясниться, в полутьме скулит, колени подгребая к себе. — Я вещи грешные делаю, — начинает, заикаясь на полуслове, а Кристина пытается понять, пытается не зареветь вместе с Лисой, потому что её боль такая яркая, что можно не выдержать. — Какие? — та вертит головой из стороны в сторону, давая понять, что говорить не будет, заходится в новой истерике, с силой ногти в ладони впивая. Кристина это замечает, сама плакать начинает от беспомощности, руки её берёт, кулаки нарочно разжимая, смотрит с печалью. — Ну, ты же всё вымолишь, ну что ты? — Что ж я за отреченница такая-то? — у неё сопли со слезами смешиваются, она глаза жмурит, закрывая плотно, а Кристина садится на её кровать, приобнимая, — Ты права была, я, — заикается, пытаясь посмотреть на Захарову, но только натыкаясь на взгляд голубых глаз, сразу отстраняется, пугаясь, — не такая хорошая. — Нет, нет, — Кристина успокоить её хоть как-то пытается, берёт лицо чужое в руки, заставляя в глаза смотреть, воздухом давится, слова подбирая, — это я тебя довела, успокойся, никакая ты не грешница, — шепчет ей, волосы длинные и растрёпанные, каштановые, гладит, — я ж тебя вывести просто хотела, понимаешь? Шутки у меня такие. Ты за все свои грехи прощения у Бога попросишь, хорошо? — Хорошо, — та кивает, начиная снова плакать, к Кристине льнётся, та обнимает крепко, себя ругая. — Прости меня, я больше не буду, правда, — ей жаль до безумия, она сломанность девчонки недооценила, она её доламала с концами. — Характер у меня такой, говорю же. Я на Бога злая была, не на тебя. — А я на себя злая, очень, — Лиза заметно успокаивается, всхлипывая редко, в объятьях Кристины — первых за последние пять лет, тонет, — мне ни крест не поможет, ничего. — Всё тебе поможет, перестань, мы на то и люди, а не Бог, что не грешить не можем, поняла? — подбирая слова, Кристина готова язык прикусить от того, что говорит — ещё немного и она сама поверит во всю эту вакханалию. — Давай, ложись, и так почти не спишь. Укладывая Лису, Кристина пытается удержать щемящее внутри сердце, которое разрывает от боли. Девчонка и правда сломанная — болезненно даже смотреть на неё, не то, что думать. *** Кристина теперь просыпается на рассвете, молится по утрам и помогает готовить на кухне. Она бы не поверила, если бы кто-то ей сказал, что однажды она в это попадёт. Иногда она навещает Олю, которая лежит пластом с температурой, переживает, плачет — ведь без таблеток умереть можно. Она проносит под юбкой жаропонижающее, чтобы та выпила, чтобы уберечь. Оля благодарна, она старается не показывать, как ей плохо, говорит, что жила в условиях и похуже, что справится. Лиса тоже шмыгает носом от аллергии, иногда заходится приступом кашля, но от таблеток отказывается наотрез — более того, говорит, что Матушке расскажет, что у Кристины они есть. Захарова теперь над ней не издевается: жалеет, наблюдает, слушает, как та молится перед сном, но не издевается. Изредка шутит, скорее, по привычке, по инерции, но больше про Бога не говорит, больше про замужества ни слова. Её по-настоящему жалость окутывает, когда она видит, как Лиса в терзаниях мучается, как пытается угодить всем вокруг. В один из дней, после работы на кухне, навестив Олю, она решает выбраться покурить. Страшно до безумия, что заметят, она на носочках, зная, что должна быть в подвале и мыть столы, заходит в комнатушку, пытаясь как можно тише открыть дверь. Её глаза округляются, когда она видит Лису — часто дышащую, всю красную, сидящую на подушке, что меж подолами длинной юбки. В груди сразу воздуха меньше становится — глаза у Лисы прикрыты, голова опущена, а руками на кровать опирается. Кристина выпадает, у неё огни в глазах плескаются, она сама пародирует букву «о» ртом. Лиса её замечает спустя пару мгновений, и как ребенок, которого застали за кражей печенья, замирает, выпячивая глаза. Она в немом жесте открывает и закрывает рот, пытаясь что-то сказать, но Кристина начинает первой, ухмыляясь. — Я знаю, что ты делала, — тянет, не то восхищенно, не то насмешливо. — Ничего, — та запинается, пока Захарова проходит к своей кровати, усаживаясь на неё, ликует, рассматривая испуг на чужом лице — девчонка вот-вот начнёт плакать. — Это называется дрочка, — говорит Кристина, будто маленькому ребенку, пока Лиза закрывает глаза, начиная плакать, — ты из-за этого греха так расстроилась тогда? Видя, что та уже в истерике, Захарова заставляет себя смягчиться, заставляет замолчать, поджимая губы. Лиса кивает кратко, всё ещё глаз не открывая, опуская голову ниже. — Это не грех, я думала, там серьёзное что-то, — говорит вкрадчиво, будто успокаивая, — я никому не расскажу, только не плачь, ладно? Та собирается с силами, в истерике убегая, Кристина только бровью ведёт, не понимая ничего, а ещё корит себя, могла ведь промолчать. Лиса после даже смотреть на неё боится, отмывает столы в подвале с остервенением, слёзы горячие роняя. Кристина пытается заговорить, но всё тщетно — та не отвечает. *** Через три дня, когда они снова убирают в подвале с Олей, которой благодаря таблеткам немного легче, Кристина слышит дикий визг. Она видит, как Елисавету волочат за шкирку, она в грубых руках Матушки плачет, на колени падая. — Дрянь такая, — та крест медный, всё тот же, достает, руки на стол девичьи ставит под ошеломленные взгляды Кристины и Оли, — приспешников вздумала злить? Тебе знаешь, что от Господа за это будет? Та плачет крупно, дрожит, воет почти. Оля, старше ведь, взрослее, сдержать себя не может — ребёнка защитить хочет. Подбегает, на колени рядом падая, оглядывает — у Лисы на лице пару синяков. — За что ж вы, Матушка, так с ней? — Лису гладит сквозь платок, на старшую женщину глаз не поднимая, пока Кристина смотрит, рот открыв. — Она, Ольга, приспешников разгневала. Её слушницы пол года учили прелестям женским, а она ни в какую, плачет только да воет, — и бьёт её крестом по рукам, сильно, не так, как Лиса тогда била Кристину. А до ссадин, до грузного крика, который заставляет слёзы течь по щекам, стоит его кому услышать. — Будешь реветь – на гречку поставлю! Лиса кричит громко от каждого удара, у неё на тыльных сторонах рук мелкие раны проступают, синяки и гематомы виднеются, слёзы застилают тягучий взгляд, а сама она голову опускает. Кристина за этой картиной наблюдать не может, отворачивается, тоже плача себе под нос. Матушка останавливается только когда от рук ничего живого не остаётся, злая до безумия, высматривает покаяние в чужих глазах. — Сегодня заберут тебя, только попробуй противиться, — она уходит, пока Лиса громко сглатывает. Девчонка начинает реветь с новой силой, к Оле припадает, та её обнимает, как может, плачет вслед. — Я, — запинается, пытаясь что-то донести, — а они, — и заходится приступом кашля, еле живая. — Тише-тише, — Оля понятия не имеет, что делать, но в голове красной строкой мигает, что эта сцена на диктофон записана. — Кристин, отведи её в комнату, пусть отдохнёт. Захарова на подрагивающих ногах поднимается, нежно так приобнимая девчонку, слёзы с щек утирает, понимая, что скоро не выдержит. Она заводит её, аккуратно на кровать укладывая, а та вырывается, успокоившись немного, рвётся куда-то. — Лежи, чего ты? — Лиса говорит с трудом, всё ещё в тихой истерике. — М-ннн-е го-ло-ву надо, — не договаривает, будто и не здесь вовсе. — Помыть? — Кристина указывает на ванную, что в комнате, смотрит на руки, из которых кровь сочится мелкими ранами, цокает, что-то обдумывая, — Тебе больно будет, руки все в ранах. Я помогу. Она её жалеет. Хоть желание просто увести девчонку отсюда сильнее, Кристина всё равно только то и делает, что поддаётся, снимая платок аккуратно и отводя в ванную, усаживая Лизу у бортика и длинные волосы под душ подставляя. — Елисавета, посмотри на меня, — та всё ещё плачет, только уже тихо, ни одной эмоции на лице не показывая, — может, брось это? Не нужен тебе этот обряд. — Не могу, что ты, — Лиза смотрит пустым взглядом неотрывно в одну точку, — меня отреченницей назначили, я не сама просилась. И Кристина выпадает, на бортик ванной облокачиваясь. *** Кристина мечется по комнате, когда Лису уводят — грубо хватают, выталкивая из комнаты. Та уже изрядно успокоилась, будто приняла всё, с каменным лицом выходит. Кристина не может, у неё истерика вот-вот подкрадётся, она к Оле на второй этаж бежит, не зная, что ещё сделать может. — Они там её, — начинает, запинаясь. На Оле лица нет, она смотрит в одну точку, думая много, — Оль, я так не могу. Это пиздец, надо же что-то делать! — Что ты сделаешь? Всё, что ты можешь сделать, это помочь мне с показаниями раньше, чем тебя это коснётся, — Кристина губы поджимает, слёзы роняя. — А она? — А что она? Она готова была вон уже сколько, — Оля молчит пару секунд, выдыхая грузно, — мне её жалко, Кристин, очень. Но поделать ни я, ни ты, ничего не можем. — Ты знаешь, что она даже отреченницей быть не хотела? — Оля глаза свои на неё поднимает, в них слёзы застыли, вертит из стороны в сторону, будто не веря. — Мне страшно. Оля руки для объятих открывает, подзывает к себе на кровать, пока Кристина носом ей в плечо утыкается. — Успокойся, придётся стать взрослее и пережить. — она больше ничего не говорит, ей нечего сказать. — Знаю, что тяжко, Крис. Мне тоже. — Это несправедливо, у неё, блять, никого нет. *** Лису под руки ведёт Матушка, крестит напоследок, дверь комнаты открывая, заталкивая внутрь. Она, словно на последнем издыхании, смотрит на двух мужчин — они, даже особо не интересуясь происходящим, приказывают сесть. Она уже думать не может, глаза закрывает, на самотек всё пуская. — Брыкаться не вздумай. А потом боль дикая, крик, страх, рука на губах, чтобы молчала, слёзы горячие снова, сдавливающая все внутренности боль. Ей так мерзко, она чувсвует толчки, уже не так, как первый — первый был таким болезненным, будто у неё нутро разорвало. Лиза хочет отключиться, хочет не дышать, хочет умереть. А потом одергивает себя, вспоминая, что это ноша, что так положено, молиться беззвучно начинает, чтобы легче стало, и легче правда становится. Она в своем отречении счастлива — пытается себя в этом убедить, сильнее сжимая простынь в руках. Кричит неосознанно всё ещё, а потом понимает, что ей больнее — исходя из возможностей, нарочно делают. Что приспешник, не пойми кто, первый раз она в жизни его видит, нарочно толкается сильнее, чтобы она кричала. И Лиза кричит — делает то, что от неё хотят. Спустя сорок четыре минуты её отпускают, она это по часам на стене отслеживает, наспех натягивают юбку — сама не может, не видит ничего, даже идти ровно не получается. У неё уже даже не истерика, она это описать толком не может, бредёт по коридору кое-как, еле ноги переставляя. Заходит в комнату, желая умереть на месте, почти падает, пока Кристина к ней подлетает, ловя. Та плачет — смотрит на Лизу, видит, что в глазах света больше нет, что только страх, ненависть, отвращение. Кристина видит, как только сейчас Лиза начинает плакать, как хочет опуститься на пол по стенке, хватает, усаживая на кровать, гладит по распущенным волосам — Елисавета платок у приспешников забыла. — Это, — начинает девчонка, нечитаемым взглядом смотря на Кристину, на её обеспокоенные глаза, на нахмуренные брови, — всегда так? — Как? — Захаровой думать тяжело, она только смотреть может, тихо всхлипывая на пару с Лисой. — Больно, — говорит та, заходясь в новой истерике. Кристина сжимает её со всей силы, обнимая, выдавить из себя что-то хочет, мечется по чужому лицу, пытаясь хоть что-то, кроме боли рассмотреть. — Мне так больно, Кристин, — она плачет, крупно, выдыхает громко, пытаясь успокоиться. — Не всегда, — Захарова хрипит, голову чужую гладя, видя, как ноги у Лисы дрожат. — Господи, конечно, нет, что ты такое говоришь. Он просто урод. — Который из них? — непонимающе косится Лиза, плохо соображая. Кристина хочет завыть, она губу закусывает от моральной боли. — Их было несколько? — Двое, — Лиза видит сжимающиеся челюсти Кристины, как та шипит от злости, больше не плача — теперь она в ярости. — Кристин, — от беспомощности девчонка плачет, — я не смогу, если это так больно. Кристина думать не может, она видит лишь чужие слёзы, не зная, как успокоить, понимает, что поддержать не может — тут никому бы не удалось. Она спускается на колени у кровати, поднимая подолы чужой юбки, руками оглаживает бёдра, чувствуя, что под ней ничего, она матерится себе под нос от ненависти. Лиза пугается, смотрит ошарашенно, но Кристина говорит лишь «тихо» шепотом, продолжая, смотрит неотрывно, пытаясь взглядом своим успокоить. — Что ты делаешь? — та дрожит, смотря, как Кристина целует внутреннюю сторону бедра чуть выше колена. — Пытаюсь доказать тебе, что не всегда больно. — Захарова готова вот-вот расплакаться от своих эмоций, но пытается удержаться на плаву. Лиса вертит головой из стороны в сторону, но Кристина лишь сильнее сжимает бедра, удерживая её на месте. — Не надо, хватит, — та шепчет, смотрит испуганно, пятится назад. — Я не сделаю ничего плохого, и больно тебе тоже не сделаю, обещаю, — Лиза всё ещё пытается сказать «Нет» одними губами, но рефлекторно покрывает мурашками, когда Кристина гладит под коленкой, — помолчи, а то всем расскажу, чем ты занимаешься, пока одна в комнате. И Лиза крупно плачет, сжимая веки — от безвыходи молится, не зная, что ещё делать. — Расслабься, пожалуйста, я правда не сделаю ничего плохого, — она последний раз смотрит на Лису, которая только рот то открывает, то закрывает, — тебе никогда. И льнет ближе, пробуя на вкус — чертова кровь, Лису порвали безбожно. Кристина морщится, борясь с болью внутри, вмиг забывает обо всем, сжимая бёдра девчонки сильнее, пока та еле слышно скулит, шёпотом молясь. Кристина её зализывает, пытаясь успокоить и успокоиться самой в монотонном процессе, зализывает чужую боль и раны. На языке чувствует не только кровь, из девчонки вытекает вязкое и солёное, оставленное приспешниками, Кристина матерится, уже громко, пока Лиса запрокидывает голову, пока скулит и воет, плачет, всё ещё молится, шепча, что это грех.