Армия Спасения

— Боже правый, всю тварь премудростию создавый, меня, падшую многими согрешеньми, твоей воздвигни рукой: подаждь ми Твою помощь, и сподоби мя от мирских свободиться искушений, от дьявольских сетей, и от плотских похотей. Умилосердись и прости мне всё, — Лиса запинается, от слёз душась, — помажь душу мою елеем благодати и щедрот, Единородного Сына Твоего, Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, с Ним же Тебе и Святому Духу подобает всякая слава во веки. Аминь, — она дрожит крупно, в истерике заходясь сильной, за простынь цепляется, пальцами сжимая хлопковую ткань, шепчет невпопад, в потолок смотрит. Кристина тянет чужие бёдра на себя, удобнее устраиваясь, за слёзы бьёт девчонку по бедру, сама ревёт, всхлипывая громко. Она на Лису взгляд, полный слёз, кидает, исподлобья, заставляя внимание её на себя обратить тем, что остановилась. — Посмотри на меня, — шепчет так громко, что в кромешной тьме и полной тишине её слышно слишком хорошо, — это не ты грешишь, это я, слышишь? — Отпусти меня, — та очередным припадком заходится, вырваться пытается, но всё тщетно: Кристина так крепко держит ноги, ногтями впиваясь в кожу, что останутся следы. — Ради Господа. — Я дело до конца доведу, поняла? — она плачет, брови приподнимает, до такой степени в истерике, что у Лисы сердце кровью обливается — она так запутана, что зубы стискивает, заставляя себя молчать, — Пожалуйста, я прошу тебя, просто расслабься, я уже это делаю. Кристина на дрожащих от страха и отвращению к себе ногах встаёт, на кровать пересаживаясь, смотрит на Лизу — там сожаление большое, там извинения в голубых глазах рассмотреть можно. Лиза головой из стороны в сторону вертит, оттолкнуть пытается. — Выйдешь замуж за своего пророка, будешь самой лучшей женой, — Захарова плачет крупно, льнётся ближе, почти вплотную к чужому девичьему лицу находясь, — а сейчас я просто хочу тебе подарить хоть немного удовольствия. Ты заслужила, Елисавета, пожалуйста, расслабься. Та голову вверх поднимает, слёзы по щекам катятся, она одними губами что-то произносит, на Кристину наотрез будто отказываясь смотреть. — Прекрати молиться, — Захарова к молочной шее припадает губами, нежно, осторожно, расстегивая пуговицы блузки параллельно ловкими пальцами, — я просто хочу, чтобы ты узнала, каково это. — Ты мне больно делаешь, — Лиза всхлипывает, впервые взгляд на Кристину кидает — там всё ещё страх дикий, боль, — как они. Захарова руки от девчонки отпускает, в воздух выставляя нарочито-показательно, головой только к груди тянется, облизывая грудную клетку, понимая, что неправильно изначально поступила. Елисавета немного, но всё же расслабляется, вздыхая громко. — Тебе Бог простит, я обещаю, — шепчет что-угодно, лишь бы отвлечься от моральной боли, что изнутри её распирает, — мне, может, и нет, а тебе точно простит. Это не по-твоему желанию, я знаю, что поступаю неправильно, знаю. Она языком ниже ведёт, заставляя ту судорожно сжаться всем телом. Смотрит в глаза, а потом руку чужую в свою берёт, в волосы свои зарывая. — Я не сделаю больно, только приятно. — Я не хочу, — Кристина ей внизу живота узоры выводит, та содрогается от новых ощущений, а всё равно успокоиться не может. — Библия твоя не хочет, а ты хочешь, — Захарова голосом осипшим, который и сама узнать не может, произносит, целуя нежную кожу. Девчонка глаза жмурит, за волосы хватаясь крепче, — Это не твой грех будет, а мой, запомни. Сама же говорила, что мне уже ничего не поможет. Кристина старается быть нежнее, чем десять минут назад — ноги гладит осторожно, выцеловывает дорожку от низа живота, опаляет горячим дыханием кожу. Лиса изо всех сил старается не думать, расслабиться, голову запрокидывает, губу закусывает. Кристина вспоминает их разговоры, вспоминает красные щёки и опущенный в пол взгляд. Она знает, чем подкупить чужую фантазию, она знает, что делать — это, пожалуй, единственное, что в жизни у неё хорошо получается. — Хорошая девочка, — шепчет, на секунду отвлекаясь от процесса, сглатывая слюну, и видит, наконец, как Лису ведёт. Как она вздыхает, глаза закрывая, как бёдра подрагивают — Кристине этого хватает, чтобы убедить себя, что она не настолько убожество, что всё по согласию, что Лиза хочет. Она её вылизывает, громко, так, что звуками рассекает пространство, чувствует, как отреченница ей волосы сжимает на макушке. Спустя пару минут та дышит чаще, красная вся, ноги сводит, выгибаясь. И Кристина отпускает, на колени у кровати оседая, за голову берётся, наблюдая, как чужая истерика возобновляется. — Не твой грех, Лиса, — пытается успокоить, дыхание переводя, но попытка терпит поражение: Елисавета крупно плачет, наспех натягивая одежду, пытается встать, придерживаясь за спинку кровати. — Не подходи ко мне больше, — напоследок произносит, запираясь в ванной, пока Кристина беззвучно плачет, болезненно хватаясь за сердце от боли, — она её сломала. *** Елисавета в комнате появляется только в полночь, изрядно успокоившись, уставшая сильно, ложится на кровать, комочком сворачиваясь. Кристина не спит — наблюдает за девчонкой, которая уже и эмоций не показывает, с открытыми глазами смотрит в потолок, пока тихие слёзы катятся по лицу. Она и сама плачет — её совесть изнутри съедает, разъедает даже, заставляя от воспоминаний головой вертеть, будто этого не было. — Прости меня, — шепчет в темной комнате, в которую только свет луны пробирается редкими холодными лучами. — Бог простит, — всё так же спокойно, как и при их первом знакомстве, отвечает Лиза, — а я уж точно никогда. Кристина хочет разбиться на тысячу осколков, она губу закусывает, всхлипывая громко. Она уснуть целую ночь не может, но слышит тихое сопение Лисы, ту отрубает спустя пару минут. Кристина ворочается, поедая себя изнутри, ненавидя себя с каждой секундой всё больше. Она такой всегда была: думала, что только она сама знает, как верно, всегда необдуманные поступки в своих приступах совершала, всегда потом платила по заслугам. Ей кажется, что Елисавету она окончательно доломала, что та уже, как прежде, не будет никогда. От этого на душе так тошно, что она впервые делает то, чего обещала никогда не делать. Подходит к Олиной кровати, у которой молитва ночная висит, вычитывает, в полутьме кое-как слова разбирает, молится — искренне, душу вкладывая, плача крупно. На утро, не спавши совсем, Кристина, вымученная, с головой опущенной, встаёт с силами, собираясь на утреннюю молитву, что в саду проходит. Пророк прихожан в круг собирает, произнося сокровенные слова, Захарова всё равно пытается на Лису поглядывать — та эмоций не показывает никаких, возле Оли стоит, за руку её хватая. Журналистка со своим материнским инстинктом девчонку обнимает, вместе с ней молится, по лицу гладит. Кристина наблюдает, глаза прячет, в неспособности вынести подобное: она слишком много боли людям причиняет. После молитвы она идёт к пророку, который её настроение давно заметил — молчит пару минут, не зная, что сказать. — Я посвятиться хочу, я больше не могу, — плачет, на розы идеально высаженные смотря. — Что случилось, дитя, и что тебя сподвигло на поступок такой? — говорит он в своей манере, оглядывая её с ног до головы. — Я грешная, я грехи свои и на других передаю, я ближним больно делаю, — на выдохе произносит, пока он её приобнимает, — Я устала так жить. — Хорошо, милая, посвятим тебя, — он видит, что та впервые честна, он прослеживает каждую эмоцию на лице, — Легче станет, обещаю. Я с тобой позже поговорю, ладно? — Да, — она уходит, всхлипывая крупно. На кухне Кристина подходит к маме, которая завтрак помогает готовить, с Матушкой общается. — Как ты, Кристиночка? — мама с добродушной улыбкой на лице, ожившая за последние недели, так искренне интересуется, что у Кристины сердце в пятки уходит. — Я хорошо, мам, — врёт, голову опуская, — Я попросила посвятиться. — Счастье какое! — хлопая в ладоши, неотрывно любуясь измученной улыбкой дочери, радуется Жанна, улыбаясь ярко, — Моя хорошая. Теперь всё будет хорошо. Она Кристину крепко в объятьях сжимает, по голове гладит, в волосы зарываясь. *** Лиза бредёт по коридору устало, у неё руки трясутся, глаза пустые — потерявшие всякую надежду. В голове лишь одна мысль — избавиться, очиститься, отречься. Она своё отречение хочет доказать, она себя грешную терпеть не может, она готова на всё, чтобы искупиться. В актовом зале берёт свечу, что для молитв вечерних предназначена — всё на кухне, ей никто и слова не скажет, не увидит ведь пропажи и кражи. Лиса в подвал спускается, начиная плакать — одними губами молится, свечку поджигает, смотрит на пламя неотрывно пару минут, пока слёзы по щекам текут. У неё в голове воспоминания, в голове: Кристина, приспешники, боль, страх. У неё руки подрагивают, когда она из ящика, что не под замком, достаёт маленький крестик — обычный, тот, что на грудь вешают. Это крестик мамы, который Матушка для Елисаветы нарочно сохранила, как память последнюю. — Боже правый, прости меня за все содеяния мои грешные, — она плачет, целуя крестик, — накажи душу мою неприкаянную, — на колени к свечке девчонка припадает, пуговицы блузки расстегивая, — заставь покаяться бедами на меня насланными, — крестик к пламю подносит, ещё больше ревёт, содрогаясь на коленях, — пусть мне воздастся за всё, — а потом раскалённый метал прямо к грудине прижимает, там, где и собственный маленький крестик нагрудный, от боли кричит, видя, как ожог идентичной формы остаётся. Она в конвульсиях трясётся, в истерике сильной, крестик из рук выбрасывает на пол, плачет, задыхается от боли, пока Оля на шум не прибегает.