Армия Спасения

— Что ж ты, малышка, ну? — Оля судорожно под себя хрупкое тело подгребает, обнимает, руки захватывая, пока Лиза в истерике бьётся, шипит, плачет крупно, — Ну, тише, Господи. Она её по голове гладит, шепчет на ухо что-то невпопад, пытается успокоить, пока та тянется к крестику, что на полу поодаль валяется. — Покаяние силы даёт на свершения, что до Господних рядом стоят, — Елисавета в припадке, она кругом ничего не замечает, говорит это куда-то в сторону, глаза безумные, — Ольга, не могу больше, — она начинает плакать ещё сильнее, теперь уже за Кравцову хватаясь, сжимая той рукава рубашки, — не могу. Оля плакать следом начинает, на Лису, что осела в её руках, смотрит, на ожог, что в форме креста на грудине выжжен. У неё истерика не хуже, чем у девочки, она по природе своей впечатлительная, эмпатичная очень. Обнимает девчонку, желая её спрятать ото всех, понимает, что порог своей жалости переступила и что Лизу ей здесь оставить теперь будет сложнее. — Совсем плохо сделали? — она на Лису глаза голубые поднимает, пытаясь показать, как ей жаль, гладит по платку, слёзы с щёк утирает. Та вопроса будто не слышит, глаза безумные поднимает, криво от боли усмехаясь. — Вчера я, Ольга, на покаяние заработала себе, а как искупиться не знаю, — она всхлипывает, прикладывая руку к выжженому кресту на груди, проводит пальцами по коже, губу от боли закусывая, — Меня пророк не простит. — Ты ему не говори, милая, ладно? А за грехи и думать перестань, ты вымолишь всё, поняла? — шепчет ей Оля, ближе наклоняясь. Лиза рефлекторно шарахается, контакта такого не ожидая, морщится от воспоминаний, что накатывают с новой силой. — Он ведь видит всё, светлый человек, он же пророк, Ольга! И грехи мои содеянные тоже увидит, — Оля хочет объяснить, что ничего подобного пророк уж точно не увидит, потому что мошенник, но только головой качает, губы поджимая. — Отпусти всё, Елисавета, помолись со мной, тебе Бог поможет, и мне тоже, и нам всем, — журналистка руки девчонки хватает, с которых ещё раны от побоев не сошли, голову склоняет, молитву нашептывая — Лисе сейчас ничего больше не поможет, она это понимает прекрасно, а потому хочет помочь, как умеет. — Что ж так тяжко-то? Наказывает меня Господь за что-то будто, — шепчет Лиса, пялясь на икону, что на стене висит. — Я, может, молюсь неправильно? Или проклята до третьего колена? Чем же так разгневала? — Ты душа чистая, светлая, — Оля уже злиться начинает, не на девчонку, а на тех, кто до состояния её такого довел. Она на слова Оли вертит головой из стороны в сторону, отрицая, — Тебе Всевышний послал испытания, слышишь? Чтобы ты веру доказала, Елисавета, веру. Ты ему докажешь, поняла? А он тебя отблагодарит. От того бреда, что журналистка произносит, она понимает, что потихоньку сходит с ума, что вникает в секту с головой, что использует те же фразы, что и пророк. Ей страшно до безумия, она и сама не понимает, когда успела привыкнуть, а потому одергивает себя, уводя Елисавету в комнату. Возвращаясь на кухню, где все занимаются готовкой, Ольга подходит к Матушке, отводя в сторону. — Матушка, попросить вас хочу, если не утруднит просьба, — та кивает, разрешая продолжить, Ольга глаза поднимает, в морщинистое лицо всматриваясь, — Елисавете плохо совсем, ей бы отвара успокаивающего дать, а то ревёт только. — Что ж её так распечалило? — чудуется женщина, вдумываясь, Оля хочет на неё наброситься в ту же секунду, но сдерживает себя из последних сил, — Ты, Ольга, душа добрая, я погляжу. — та кивает, боясь, что разозлится сейчас Матушка, — Раз отреченнице помочь хочешь, то сходишь к Приспешнику Георгию, у него в закромах травы должны быть. Скажешь, что я попросила, а если спросит, для кого, скажешь, что мне нездоровится перед праздниками, поняла? — Да, Матушка, благословит вас Бог, — кланяется журналистка, радуясь себе под нос, но эмоций не показывая. — Бог меня помилует, а благословит он пророка, чудачка, — в своей манере женщина кивает на Ольгу рукой, уходя обратно к котлам. Кристина, внимательно слушающая весь разговор, что стоит недалеко, перебирая овощи, подходит сама — у неё в глазах печаль вперемешку с интересом, руки дрожат и взгляд в пол опущен. Ей перед Ольгой стыдно. — Что с Лизой? — шепчет, высматривая Олину реакцию. — Ей совсем плохо, я её никогда такой не видела, — начинает Оля, берясь за овощи, чтобы никто не смел думать, что они без работы стоят, — она то-ли с этой верой с ума сошла, то-ли приспешники её добили, не знаю, но я боюсь, чтобы она с собой не сделала чего-то. Кристина хочет прям здесь себе по лицу ударить, всхлипывает, что не остаётся без внимания. — Всё настолько плохо? — она кулаки сжимает, глаза жмурит, пытаясь привести дыхание в норму, понимая, что сама во всём виновата. — Она себе на груди крест выжгла, — делится Ольга тихо, чтобы никто не слышал и смотрит неотрывно, видя, как Кристина плакать начинает, — Тише, ещё этого не хватало, успокойся! — шепчет, оглядываясь по сторонам, — Кристина, Елисавета — ребёнок совсем, ей больно сделали, ты понять должна, что здесь тебе шутки закончились. — Я просто не понимаю, за что ей это, — успокаиваясь и утирая нос, говорит Захарова, собираясь с силами, — а самое главное, что помочь не могу. Стыд застилает её чувства, с головой накрывает — она себя поневоле ненавидеть начинает, глаза пытается спрятать. — Кристина, успокойся и послушай меня, — начинает украдкой Оля, — сегодня я передам диктофон, там очень много информации, и о приспешниках, и о секте, и о пророке. Мои ребята помогут, поняла? Кощунство, конечно, такое говорить, но вчера с Лисой не приспешники были, это ей и нам так сказали. Это были высокопоставленные люди, ты ещё слишком маленькая, чтобы разбираться в политике, но это значит, что у нас есть шанс всё это остановить. — Я ничего не понимаю, как? — глядя, словно не фокусируя даже взгляд, спрашивает Кристина, внимательно слушая. — Они на видео снимали всё это, — вздыхает Оля, — чтобы потом продать материал, понимаешь? Люди, которые мне помогают, смогут его купить и посмотреть, кто это, и, может, у них получится насобирать компромат. — Да кто ты такая? — пялится Кристина неотрывно, сводя брови. — Лучше тебе не знать, говорю же. — Оля! — Кристина мнется, не желая это произносить, — Тебе же скоро тоже придётся, — она сглатывает, — ну, ты поняла. — Я знаю, Кристин, я надеюсь, что они успеют. А если нет, то так тому и быть, будет больше доказательств. Как я понимаю, меня могут забрать через три недели, Матушка уже высчитывала мою овуляцию. — Но ты же не будешь, да? — отчаянно плача, хрипит Кристина, пока Оля усмехается. — Если придется, то буду, — говорит журналистка печально, — я этих чинов, что сюда под видом приспешников приходят, в лица знаю, поэтому, может, удастся выйти на след. Может, и к лучшему будет. — Ты сумасшедшая, — неотрывно смотрит Кристина, от удивления руку ко рту поднося. — А у меня есть выбор? *** Приспешник Георгий, статный, что в кабинете сидит, занимаясь поливом каких-то растений, Ольгу встречает с улыбкой на лице. — Проходи, Ольга, чего пожаловала? Садоводству, может, научить тебя? — Не за этим, Георгий, меня Матушка послала. Ей перед праздниками на душе нелегко, она просит у вас отвар успокаивающий, чтобы поспать, — Ольга спокойна впервые за много времени, ей общение с Георгием всегда приятно: он простой, душевный, добрый мужчина, занимается здесь только садом, новые культуры для маленького огорода выращивает. Мужчина всегда улыбается, ко всем в коммуне с добротой душевной относится, не нравоучает, а наоборот — хвалит часто за любую помощь. — Раз попросила Матушка, то, так уж и быть, дам, — он достаёт из ящика мешочек, плотно набитый высушенной травой, — Дитя, заваришь чайную ложку, оставишь на пятнадцать минут, процедишь и Матушке принесешь. — Помилуй вас Бог, добрый человек, ваша теплица кормит нас всех, — кланяется Ольга, принимая мешочек. — Что ж только помилует? Пусть благословит, — посмеивается тот, а Ольга хочет глаза закатить — не поймёшь этих секстантов, — Ступай, дитя, и Матушке помоги. *** Кристина перед службой дневной слоняется туда-сюда, по коридорам тёмным и длинным, в комнату зайти боится: она на Лису смотреть не сможет – это уж точно знает. Её стыд пробирает, заставляет плакать, вспоминать, болезненно сжимая кулаки. Она топает осторожно, глаза пряча, начинает обдумывать всё произошедшее, запутывается ещё больше. Для неё Лиса – не ребёнок вовсе, как Оля говорит, она девчонка сильная, мудрая, взрослая и умная: умнее самой Кристины. Только сломанная до невозможности и верит во всякую ересь. Перед службой Кристина пытается отыскать маму, та в последнее время пропадает чёрт знает где, а потому никак её не найти. Этого Захарова не понимает от слова совсем, ведь она предполагала, что мама будет с ней хотя бы общаться, но, оказавшись в коммуне, женщина попросту не обращает никакого внимания, будто дочери у неё и не было. Кристина, со всей болью, что засела внутри пластом, молится в холле, где порой собираются гости, иногда те, кто пришёл впервые. Она видит несколько незнакомых лиц, которые на неё даже внимания не обращают, они общаются с Олей, и девушка делает предположение, что это её команда. На службу они так же заходят вместе с Кристиной, Захарова подходит вперёд, еле перебирая ногами. Пророк уже на сцене, на Лису вымученную смотрит, но всё так же восхищённую им. У неё в глазах света больше нет, только боль дикая. — Братья и сёстры! Сегодня день дарит нам искренне уверовавших, Господу принадлежащих, заблудших в наш храм душ, — он ведёт рукой, указывая на зал, — давайте скажем им спасибо и помолимся! Помолимся и за себя тоже, чтобы чистыми и покаянными в праздник прийти чистый и светлый! Кристина молится, прощение прося за всё: за поступок свой ужасный, за боль, что она Лизе причинила, за грехи. Молится по-настоящему, пытаясь отпустить, будто если в глазах Бога она будет чиста, карма очистится. Лиса на неё даже не смотрит, голову опустив, плачет в пол, остервенело молясь. Кристине на это смотреть больно. Спустя ещё сорок минут службы, пророк, наконец, заканчивает, спускаясь вниз. — Сёстры и братья, прошу остаться на несколько минут! Меценаты, люди, что свято поддерживают нашу с вами веру, помогли нам организовать праздник в честь Рождества Иоанна Крестителя! Нас отвезут к озеру, чтобы мы с торжеством великим почтили Святого, а потому прошу всех собрать вещи до завтрашнего утра. Все кивают, кто-то восхищённо хлопает, поддаваясь всеобщей радости. Кристина замечает, как глаза Елисаветы загораются. Из рассказов Ольги Кристина знает, что это единственный праздник, на котором даже отреченницам дозволено насладиться жизнью, ведь в их сектанских понятиях он стоит наравне с Пасхой. Пророк подходит к ним, отчего Оля округляет глаза, но тот тем временем лишь обращается к Кристине: — Посвятим тебя, дитя, прям на празднике, у костра. — он хлопает девушку по плечу, мягко улыбаясь, та кивает, выдавливая улыбку тоже. Елисавету ведёт, она на подкашивающихся ногах уходит, смотря в одну точку: слёзы вот-вот ручьём потекут. Когда все расходятся, Кристина бредёт в подвал, где находит отреченницу, которая шьёт незамысловатое белое платье, держа в руках ткань. Захарова не знает как подступиться, она видит как девчонка пугается её, видит как чужие руки дрожат, взгляд беспомощный, дикий. — Что смотришь на меня? Крестом побьёшь снова? — та злиться начинает от одной Кристининой фразы, голову опускает, более усерднее затягивая нитку, — Жаль мне, Елисавета, очень жаль, теперь-то я что сделать могу? — Кристина плакать начинает, когда глаза почти безжизненные на неё смотрят, будто спрашивая, за что она так с ней. — Не пойму я, за что тебе так много чести, — начинает та, плача, шёпотом, — посвятят в праздник, у огня. А ты и рада, будто искупилась. Неужели, Кристина, одной мне плохо так? — Не одной, — Захарова вздрагивает от чужих слов, видя, как та беспомощно открывает рот, — не заслуживаю я посвящения, правда? А мне надо, Лиса, очень надо, понимаешь? Если бы я могла перед тобой как-то искупиться, ты только скажи. — Я-то здесь при чём? Передо мной не надо, надо перед ним, — она тычет в потолок пальцем, на Бога намекая, отчего Кристина ещё больше плакать начинает — Лизе на себя плевать от слова совсем, ей только на Божьи Законы не всё равно, — ты и сама непоправимое сделала, и меня с собой утащила, да вот только я одна, похоже, за нас двоих молиться буду! — Перед Богом? — девушка зла, она кричать начинает, по столу деревянному кулаками бьёт со всей силы, — О себе хоть раз подумай! Бог твой простит, он поступки, которые по-человечески сделаны были, понять может. Мне стыдно, что думаешь – нет? Да я себя убить готова, — она швыряет, что попадётся со стола, пугая этим Лизу, — Хочешь, и мне крест выжги, а? Легче тебе стало? — А думаешь мне легче стало после того, что ты сделала? — говорит устало девчонка, роняя слёзы, смотрит Кристине в глаза, пытаясь понять её будто, — Гомору развела посреди Святого Места. — Елисавета, — Кристина устало садится рядом, пытаясь успокоиться и не сорваться, — я готова вымаливать прощение у тебя за это сколько угодно. Но если тебе плевать на своё тело и всё, чего ты боишься — это Бог, то я тебя не понимаю. — Ты меня перед Богом унизила, дьяволица, — говорит та опустошённая совсем, будто сил не осталось, — как же я могу не злиться? — Так ударь меня! В тебе свет, Бог живёт значит, — остервенело шепчет та, — накажешь от него.