Армия Спасения

Лиса подрагивающими руками платье сжимает крепче, почти воет от Кристининых слов, взгляд на неё, будто полный ненависти, кидает. — Как ты понять не можешь, что натворила, — она головой качает, в одну точку, что на стене с деревянной оббивкой, смотрит. — Могу понять, всё могу, — Захарова плачет, она перед отреченницей на колени падает, изнемождённо пялясь той в глаза, пальцами ткань белую сжимает, заставляя на себя посмотреть тоже, — я виновата, я знаю. Только вот приспешники не лучше меня были, Елисавета, что ж ты их защищаешь-то? Они тебе больно не сделали? Почему ты только на меня злишься? — Приспешники делали, как положено, потому что, — Лиса вертит головой из стороны в сторону, будто не веря, — а ты и меня, и пророка унизила! Тебе всё с рук сходит, ты бесстыжая, грязная, а всё равно не каешься! — девчонка орёт шёпотом, ударяя по рукам её несильно, голову от стыда отворачивает, не зная, как в голубые глаза смотреть. — Что-то в Библии про Приспешников ни слова, не смущает? Не принято так, Лиса, ни по законам Божьим, ни по обычным, ты понимаешь вообще, что это преступление? Против тебя! А каяться если и буду, так только перед тобой извиняясь, перед этим, — она пальцем в потолок тычет, — ни за что! Да, мне перед Богом не стыдно, он на меня плевать хотел, мне стыдно только перед тобой. Мне как ещё объяснить тебе, что я сожалею? Ты меня можешь не прощать, но тогда уж, будь добра, признай, что у вас тут какая-то дичь происходит, — она глазами по чужому лицу бегает, — Чем я твоего пророка унизила-то? Объясняй! — Ты ничего не понимаешь, тебе бы только пошутить надо мной, только бы поиздеваться. Это ты к нам пришла, тебя никто не звал! Уважать нужно наши устои, не нравится – уходи! — та еле дышит, красная вся, головой вертит, отмахиваясь, — Это он должен был, он! — Кристина хмурится, пытаясь между строк прочесть, до неё доходит, вроде как, она усмехается горько, голову в чужие колени опуская. — Честно мне скажи, если бы не Бог, Библия, пророк, ты бы на меня злилась? — Кристина за руку её берёт, видит, как девчонка молчит, в стену уткнувшись, издаёт смешок нервный, — Ты, Елисавета, думаешь, что пророк так умеет? Он должен был, да вот только, когда тебе плохо было, я его рядом не наблюдала. — Времени у него нет на всех, — шепчет та, будто в исступлении, испуганно. — Зато время есть, чтобы малолеток, которых он женами называет, трахать, — Кристина шипит злостно, когда ей Лиза пощёчину даёт, рот в усмешке изгибает, наслаждаясь, — всегда так делай. — Зачем ты пришла, Кристина? Молиться не хочешь, в Бога не веришь, никого здесь не уважаешь. Ты верю мою пытаешься обернуть, будто тебя сам дьявол послал, за что ты так с нами всеми? — девчонка на грани: у неё слёзы тихие льются, сама она уже непонимающе вглядывается в стену, а голос такой спокойный и холодный, что Кристину в дрожь пробирает, — А пророк, пророк ведь будто не видит, кого рядом пригрел, он в тебе покаяние-то как заметил? Где же оно? — А знаешь, почему? Потому что твой великий целомудренный пророк трахнет меня, и даже в жёны не возьмет, просто так, — Кристина поднимается, злостно шипя, в глаза чужие с ненавистью будто смотрит, но на деле только она сама знает, что там страх, — я ж не ты! Во мне света нет, я только в рот беру хорошо, — Кристина плачет от того, что сама говорит, девчонка уже рыдает, к стенке привалившись, — потому что твой пророк обычный, блять, педофил, поняла? И ему моя грешность ой как нравится! — Помолчи! Он святой человек, что ты говоришь такое? — та в слезах, кулаки от злости сжимает, глаза округляет от каждого слова. — То и говорю, Лиса! Тебе здесь мозги с детства промывают, ему сорок, тебе пятнадцать! Господи, да посмотри, что с тобой приспешники сделали! Это по-Божьи? — Захарова успокаивается, слёзы вытирая, ей больно очень, она на Лизу смотрит, что дрожит крупно, — Тебе бы жить нормальную жизнь, а не пророку служить. — А ты кому сюда пришла служить? Ты чего здесь добиться-то хочешь? Осквернить ты это место хочешь, вот и всё, забрать у меня последнее, что от мамы осталось, да? — Я здесь ради мамы, она с ума сошла, это вы ей голову задурили, суки! — Кристина срывается, прикусывая язык, бьёт по подлокотникам стула, на котором Елисавета сидит, а та подпрыгивает на месте от страха, — Я пыталась покаяться, Елисавета, я молилась, с вами тут работала. Только вот потом увидела, что с тобой сотворили и вера исчезла, понимаешь? Это не по-человечески, в конце-концов, как ты можешь это за норму принимать? Отреченница голову отворачивает, пытаясь слёзы скрыть, рукой глаза прикрывает, всхлипывая громко, на Кристину смотрит взглядом, полным боли, а потом на шёпот переходит, ближе наклоняясь. — Послушай меня, — она зла до чертиков, голос на пару тонов тише и грубее обычного, от слез охрипший, — ты думаешь, можешь жизни кого-то учить и решать за других, что хорошо, а что плохо. Не твоя воля, запомни, Кристина. На себя смотри, в первую очередь, Богу не поклоняешься, так хоть совести своей постарайся. Я живу так, как научили и другого не видела, а выбирать мне было не из чего, ясно? А вот судить меня не вздумай, дьяволица, ты ничего не знаешь, видишь только то, что видеть хочешь. Ты уж поверь, тебе за всё воздастся! — Я тебе помочь пыталась, как ты понять не можешь? Я не знала, что делать, меня, блять, не учили, что делать в таких ситуациях! — она рот открывает беззвучно, пытаясь добавить что-то ещё, но Лиза вдумывается, пялясь на разбитую Кристину, — Я сделала очень дурной поступок, я согласна, мне за него отвечать, так уж и быть! Можешь меня побить, можешь тоже мне крест выжечь, если тебе легче станет! — она уже волосы на себе рвёт от истерики, смотрит дикими глазами, пытается внимание чужое на состояние свое обратить, — Что хочешь, делай, приказывай, бей, мне уже всё равно! — Молись, — та смотрит прямо в глаза, оттуда искры ненависти летят, девчонка подскакивает, к ящику в столе подрывается, тот самый огромный медный крест доставая, а голос холодный, безразличие да злость в нем, — молись, как умеешь, вслух. Кристина голову поворачивает, со страхом смотря, видит, как Лиса к ней подходит, со слезами на глазах крестом со всей силы по рукам бьёт, хватая их и укладывая удобнее на поверхность стула. — Молись! — Отче Наш, сущий на небесах, — Кристина слезами давится, вскрикивая, глаза закрывает от боли, а потом украдкой на Елисавету, что в припадке, поглядывает, боясь ещё больше. Сейчас она будто не та совсем, какой Захарова её видела раньше: холодная, жестокая, со всей ненавистью бьющая её, — да святится имя Твоё, да придет Царствие Твоё, — Лиса вновь ударяет, но уже по спине, отчего Кристина громко вдыхает, вперемешку с тем вскрикивая, — да будет воля Твоя и на земле, как на небе, — она уже шепчет невпопад, путается, на шёпот переходит, — хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам грехи наши, — та ударяет всё чаще и сильнее, Кристина орёт громко, неспособная руки убрать от стыда и страха, терпит, воет, плачет, а потом смотрит на девчонку пугливо, сжимаясь в комок, — не помню дальше, Елисавета, не помню, — она плачет, не может вдохнуть, захлебывается. Лиса крест кидает на стул, Кристина опадает, облокачиваясь, куда придётся. — Вот мне также больно было, — та неживым взглядом в стену смотрит, на пол рядом с Захаровой садясь, успокоившись изрядно. — Прости меня, — шепчет Кристина, руку свою рассматривая — там мелкие раны, совсем, как у Лисы, — я пытаюсь поверить, неужели ты не видишь? — Вижу, — девчонка всматривается в лицо чужое, изучая, вздыхает, видя слезы, — Бог тебе всё простит. Они молчат пару минут, Лиса садится дошивать платье к празднику, Кристина просто пялится в стену неотрывно, перебирая пальцы. Ей больно, как морально, так и физически, она чертовски запутана в себе, пытается успокоиться, судорожно ища хоть какое-то объяснение своему поступку. Всё вокруг кажется таким неправильным и тяжелым, что поневоле девушка задумывается о том, что проиграет. Через полчаса заходит Оля, она видит девочек, видит Кристину, что явно недавно находилась в истерике, пугается сначала, пялясь на них неотрывно. — Елисавета, Матушка мне приказала тебя напоить чаем и уложить, — говорит Оля, пока та смотрит на неё еле живым взглядом. — Платье дошить не успею, — отнекивается та, а когда журналистка видит подрагивающие руки, подходит ближе. — Я дошью, не вручную, а на машинке, ладно? Пойдем, приляжешь и поспишь пару часов, говорю же, Матушка разрешила. А то боится, что ты на празднике уставшая будешь, — она мягко берёт её за руку, выводя, рассказывая, что в комнате на тумбочке чай успокаивающий, а сама возвращается к Кристине, подходя к массивному столу и срывая со швейной машинки, что в углу, пыльную скатерть. Она оглядывает девушку пару секунд, что непривычно долго молчит, пялится в одну точку всё так же на полу. Оля не выдерживает, подходя ближе и присаживаясь на корточки. — Что случилось тут? — она смотрит на девичье лицо, Кристина будто в прострации, думает, что сказать. — Я схожу с ума, Оля, — шепчет, заметно успокоившись, — я, наверное, ебанулась окончательно. Она меня бьёт, а я каюсь, каюсь, каюсь, — показывая всё наяву, говорит, заглядывая в чужие глаза, — я её переубедить хотела, понимаешь? А это она меня переубедила. — Я тебе что говорила? — Оля её поднимает, на стул усаживая, усмехается, остатки слез вытирая, — Переубедить тут никого не получится, сама только с головой в это окунёшься, — она молчит пару секунд, оглядывая девушку, видит, как та кивает, соглашаясь, — Ты в голове держи, ради чего ты здесь, поняла? Пугаешь меня, может, тебе тоже чаю этого? Григорий сам выращивает, он, вроде бы, ботаник, — та отрицательно машет головой, отказываясь, — Ну, смотри, успокоительное и правда хорошее, — журналистка мешкается, боясь задать вопрос, но всё же решается, — А к Елисавете у тебя что? — и смотрит в глаза, выпытывая, пока Кристина выпадает, открывая рот. — А что у меня к Елисавете? — он непонимающе косится, хмуря брови, пытается обдумать. — Тебе рассказать? — Захарова кивает, пока Оля качает головой, улыбаясь снисходительно. — У тебя к Лисе больной синдром спасателя, приправленный желанием всех учить жизни и тешить свой эгоизм, — вздыхает Оля, видя, как Кристина соглашается, грустно на неё глядя. — Она мне примерно так же сказала, — Захарова голову опускает, показывая, как она запуталась, — да я ж просто помочь хотела! Мне тут, кроме тебя и неё, не с кем поговорить даже, — цедит она устало, поджимая губы. — А оно ей надо? — Оля по голове гладит, успокаивая, улыбается мягко, — Ты же видишь, что девочка живёт сектой и пророком. С ним тягаться — себе дороже, Кристин. Всё, успокаивайся, будем мерки снимать. — Зачем? — Захарова резко голову поднимает, удивленно смотря. — Как это зачем? Платье тебе на праздник шить буду, тут так принято, а ты ж безрукая, — смеётся тихо Ольга, ища что-то, — Пойдём, сходим за сантиметром, здесь нет, он в комнате нашей был, вроде. — Как вот ты всё умеешь? — поднимаясь по лестнице, интересуется Кристина, — И шьёшь, и готовишь, и актриса хорошая. — Богатый жизненный опыт, — отвечает тихо Оля, наблюдая, как туда-сюда ходят Послушницы с кастрюлями. Они заходят в комнату и Оля сразу же открывает рот, пялясь на Елисавету, что лежит, задыхаясь, с опухшими веками и губами. Девчонка держится за горло, испуганно пытаясь другой рукой стучать по кровати, она синяя вся. Ольга подбегает, оглядывая, а Кристина орёт испуганно, словно резанная. — Что с ней? — она даёт журналистке возможность оглядеть тело, та быстро расстегивает пуговицы на рубашке, и садит ту, облокачивая спиной на стену. — У неё отёк, беги за лекарствами, быстро! Это отёк Квинке, проси укол Пренлизолона, здесь должен быть! — орёт Оля с трясущимися руками, подбегает, открывая окна. Кристина бежит, стучится к Матушке испуганно, в слезах, та смотрит на неё, как на душевнобольную, бровь поднимая. — Матушка, Елисавете плохо, у неё отёк, надо Преднизолон! — Матушка головой вертит, рукой на Кристину машет злостно. — Что это удумала здесь госпиталь разводить? Как умрёт, так воля Божья! Кыш отсюда, кому сказала! Кристина о косяк рукой долбит, не зная, что делать, она кулаком по дереву проходится, обдумывая. А потом бежит на третий этаж так быстро, как может, испуганная, красная, врывается в кабинет без стука, приспешников, что рядом, отталкивая со всей дури, даже не глядя на них, распахивая дверь. Пророк удивляется, голову поднимая, спокоен, как всегда. — Это очень срочно, у Елисаветы отёк, ей надо укол Приднизолона, — на выдохе говорит, еле на ногах удерживаясь. — Помолись, дитя, — будто не обращая на неё должного внимания, говорит пророк, вновь опуская взгляд в стол, на котором он заполняет какие-то бумаги. — Нет, тут молитва не поможет, она задыхается, что хотите просите, всё сделаю, только укол дайте, она умрёт, — Кристина злится, она готова разорвать ему глотку, подлетает, в миг оказываясь ближе, смотрит своими голубыми глазами, ища сожаления. — Нет, дитя, не было ещё болезни, от которой молитва, — пророк не успевает договорить, Кристина через стол хватает его за грудки, перебивая. — Она, — на выдохе, громко, — задыхается! В жёны будет брать некого! Дай укол или я тебя отрублю и возьму сама! — она орёт, тряся его, — Ей Бог аллергию дал, она себе её не сама хотела! Ты ж за неё отвечаешь, вместо отца ей, так помоги, а то сдохнет твоя Елисавета! Пророк вырывается, руку Кристины откидывая, достаёт из ящика шприц с ампулой, вручает, смотрит неотрывно, как Кристина убегает, громко хлопая дверью. Она бежит вниз, что есть силы, дрожащими руками передаёт Оле, пока та бьёт девчонку по щекам зачем-то. — Ты колоть умеешь? — спрашивает, как дура, беря лицо чужое в руки, — Живи, Лиса, а то я тебя убью. И замуж выйти не успеешь, дура, пытайся дышать спокойно, не нервничай, слышишь? — она щёки девчонки сминает, плачет, наблюдает, как та всё больше синеет. — Умею я колоть, помогай, — та молниеносно набирает шприц, на живот Лису переворачивая, — Чего это её так? Я не понимаю. — Ты ей какой чай дала? У неё же аллергия! — Оля хочет ударить себя по лбу, но в этот момент она ставит укол, а девчонка хрипит, — Как это твой Григорий дал ей отраву-то, а? — Он для Матушки давал, а то отреченницам нельзя, откуда ж я знала, что там полынь, — хрипит Оля, обратно девчонку переворачивая и усаживая, — Сейчас легче станет, дыши. Та за руку Кристинину хватается, рот открывая, у неё слезы от удушья по лицу текут, глаза красные под веками опухшими. Приходя в себя, девчонка переводит дыхание, усаживаясь поудобнее. — Храни вас Бог, — шепчет, с Оли на Кристину взгляд переводя, — молиться надо было, а не отраву дьявольскую колоть. Кристина сжимает кулаки, хрипя, а Оля по руке её бьёт незаметно, отчего та шикает, когда журналистка по ранам попадает. — Елисавета, тут молитва бы не помогла, это я виновата, не знала, что в чае аллергены, — начинает девушка, беря её успокаивающе за руки, — отдыхай ложись, я за здоровье твоё помолюсь, хорошо? Та кивает, благодарно гладя Ольгу по руке, журналистка Кристину выводит из комнаты, давая девчонке покой, захватывая тот самый сантиметр, за которым они пришли. — Я сойду с вами с ума, — шепчет Оля, спускаясь в подвал.