Армия Спасения

Раннее утро рассеянными солнечными лучами мягко прикасается к коже, заставляя Кристину проснуться после неспокойного сна. Она по сторонам сразу же смотрит, разглядывает, слыша какое-то копошение. Глазами красными зыркает туда-сюда, на локтях приподнимаясь. — Спишь до заката, не видано, видимо, вельможам, на рассвете вставать, — ехидничает Лиса, вещи в сумку складывая. Она спокойна с виду, будто и не переживает вовсе, а наоборот — предвкушает. — Который час? — сонно спрашивает Кристина, радуясь, что та в настроении с ней поговорить. На секунду даже предполагает, что Лиса и вовсе больше не злится. — Семь утра уже, солнце встало два часа как, — возмущается отреченница, поправляя платье на кровати, что ей Оля сшила за ночь — платьице легкое, воздушное. — Кошмар, как это я могу так долго спать, — Захарова встаёт, видит, что и для неё точно такое же платье висит на быльце, рассматривает с интересом, — Куда мы едем хоть? — Как и в прошлом году, к синему озеру, — начинает Лиса восхищённо, — там палаточный городок разобьют, костёр огромный, озеро рядом. Ты вещей побольше бери, на три дня едем. — Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? — интересуется Кристина вкрадчиво, оглядывая девчонку. — Сегодня праздник большой, я за отраву, что вы мне вкололи, попрошу прощения у самого Иоанна Крестителя, за грехи все свои тоже, — откровенничает та, платье к себе прикладывая, — чистой войду после Рождества, так что чувствую себя я прекрасно. — Я знаю, что сегодня твоё отречение не работает, да? — Кристина умиляется, когда Елисавета кивает, — Что же, и платок перед пророком снимешь? — Сниму, традиция такая, и Ольга снимет, — Кристина и сама платье прикладывает, своё что-то обдумывая, — А ты к посвящению готова? — А что готовиться-то? Мне никто не рассказал, что будет, — она в медные глаза всматривается, по лицу чужому бегает. — Тебя в праздник посвятят, это честь большая, — говорит та поучительно, — сам пророк тебя к свету проведёт, все смотреть будут. И водой из озера синего окрестит в веру, — девчонка от своих же слов печалится, будто говорить ей это тяжело, прискорбно очень. — А готова-то я к чему быть должна? — К тому, что это новый рубеж жизни, Кристина, что ты станешь на праведный путь и что дороги назад уже не будет. Кристина кивает, своё обдумывая, а потом видит Олю, что в комнату заходит со своим платьем в руках — оно не такое, более пышное, красивое, утонченное, с манжетами и рукавами объёмными, она, по всей видимости, давно его шила, болея. — Собирайтесь, а то Матушка разозлится, что не вовремя сумки в автобус занесли, — Оля довольную Лису оглядывает, немного успокаиваясь, платок снимает, голову чешет с наслаждением — в такую жару только на голове что-то носить. Елисавета поспешно складывает сумку, выбегая почти, платок поправляет и напоследок крестится. — Она такая радостная, — одаривая девчонку провожающим взглядом, удивляется Кристина. — Слушай, она четыре месяца кроме воды и хлеба ничего не ела, а тут тебе и мясо, и салаты, — смеётся Оля, на край кровати усаживаясь, — я тоже, знаешь ли, счастливая. — Как ты это выдерживаешь, а? — Захарова с прищуром на Олю смотрит, пока та пуговицы на рубашке расстёгивает. — Я провела год в горячих точках, помогая жертвам вооружённых конфликтов, которые организовывали наши власти, там нашу группу преследовали органы, мы оказались в глухом лесу без еды и воды почти на месяц, спали прямо на земле, связи не было, думали, не выживем. Потом, когда вернулась, занялась этими же органами, много на них компромата нарыла, оказалась в СИЗО, — она губы поджимает, вспоминая, — там кололи физраствор вместо глюкозы, каша по графику раз в трое суток, больше рассказывать не буду. Это рай, по сравнению с тем, где я была. — Почему ты всем этим занялась? — Кристина грустно на неё пялится, думая, что пора бы Олю зауважать. — Пошла за одним человеком, — Оля улыбается, вспоминая что-то своё, — когда делаешь что-то ради любви, и умереть не страшно. Кристина вдумчиво кивает, соглашаясь, ей кажется, что Оля говорит о Лисе — та так влюблена в пророка, что ничего кругом не видит. Журналистка блузку снимает, обнажая верх, Кристина глаза округляет, наблюдая неотрывно, брови вверх ползут. — Оль, ты так не делай, я знаешь сколько не трахалась? — вкрадчиво говорит та, всё ещё наблюдая, как Оля другую блузку надевает. — А я знаешь почему в отдельной комнате всё это время? — Захарова смеётся, наслаждаясь видом, что перед ней открыт, — Говорю же, Кристин, ты пубертатная язва. С тобой на войну лучше не идти, за сиськи предашь. — Это сильнее моей воли, — и смеются уже обе. *** В автобус они огромной кучей усаживаются, кто где, Кристина хочет к маме сесть, но та уже с Елисаветой, что читает ей какую-то молитву. От этой картины у Захаровой слёзы подступают и желваки по скулам ходят, те вдвоем общаются мило, Лиса маме про Бога рассказывает, про пророка, про свет и покаяние. Кристине ничего не остаётся, кроме как сесть рядом с Олей, уткнувшись ей в плечо от злости. Они на самом последнем ряду, спрятавшись ото всех, переговариваются шёпотом иногда. — После поездки вернусь к вам в комнату, — говорит ей Оля, гладя по волосам, — как раз мои заберут диктофон. Но, понимаешь, этого недостаточно. — Почему? — Прямых доказательств у меня нет, остаётся надеяться, что видео с Лисой мои ребята перехватят и найдут тех, кто её насиловал, — шепчет так тихо, чтобы точно никто не услышал, — Видишь, как все выходит: признания от прихожан не добьёшься, они его защищать будут, тебе до отречения ещё ой как далеко, да и нельзя, чтобы с тобой такое случилось, может, вон, меня возьмут. — Ты же говорила, что они знают, что ты не девственница, — Кристина искренне пытается поспевать за умной Олей, но не выходит ни черта, она и половины не понимает, — как тебя вообще в отречение взяли? — Это только пророк знает, он надо мной сжалился и пообещал женой сделать, потому и отреченницей стала, — говорит ей Оля, в глаза смотря, — а остальные — нет. Девственность не так тяжело сыграть, а пророку же лучше, ещё одну девку продать. — Сыграть девственность? Чё ты несёшь? — Кристина брови супит, непонимающе косясь. — Боже, село, никогда что-ли не читала статьи, как арабов развести? Надрез изнутри легкий делаешь лезвием, при проникновении кровь идёт. Кристина смеётся в кулак, видя, что и Оля за ней вот-вот посыпется, она в окно глядя, отворачивается, чтобы никто не увидел. Рассерженная от звука Матушка к ним тихо подходит, пальцем угрожая. — Праздник ещё не начался, не покрестили ещё Иисуса, цыц! — шипит на них женщина, Олю оглядывая. — Это я, извините, Матушка! — шепчет Кристина, сдерживая смех. — Понятно, что не Ольга, она от Лукавого ничего не берёт, — сердится та, — смеяться Кристина в молитву — кощунство. Ты без пяти минут посвящённая! — Смеюсь от радости, Матушка, — она глаза голубые на женщину переводит, что смягчается немного, — потом порадуюсь, я поняла. Доезжают они за два часа, это действительно палаточный городок, огромный, с большими профессиональными палатками и озером. Кристина оглядывает территорию, где много деревьев, тишь да гладь, пытается выцепить маму, но та убегает готовить еду к празднику в какой-то будке, по всей видимости, стационарном корпусе для отдыхающих. — Я знаю это место, — говорит ей Оля, оглядываясь, — кепминг на природе, здесь в обычные дни устраивают рейвы. — Святое место, — смеётся Кристина, таща свою сумку, — может, ешек в траве найду. Матушка поспевает за ними, рассказывая, где будет их палатка — отреченниц и Кристину селят подальше, в глуби среди деревьев. — Тесно, но неплохо, — заключает Кристина со всей заинтересованностью, оглядывая маленький уголок со спальными мешками. — Пойдем, нужно помогать готовить, — тащит её за руку Ольга, платок поправляя. — Почему мы всегда готовим? — возмущается Кристина, ноя, что вообще-то праздник и нужно отдыхать. — Потому что так Матушка сказала. Они режут овощи, мясо маринуют, картошку варят в огромной котле, хлеб пекут, не чёрный, как обычно, а белый, пышный, с яйцами. Кристина слышит разговор Лисы с её мамой, подслушивает скорее, злясь ещё больше. — Я вам покажу, как проскуры печь, это несложно, — увлеченно рассказывает Елисавета, пока Жанна внимательно слушает, запоминая, — главное правильные мысли вкладывать, с какими благими намерениями ты хлеб будешь печь, чтобы святить было не стыдно. — Так разве ж праведники святят? — удивляется женщина, очки поправляя. — Святят, конечно, только не как все християне, а молитвой праведной. Кристина понимает, что маме с Лисой интереснее общаться, но ревность пробивает до краёв и сама она уже на взводе. Тащит Олю под руку, выводя из помещения, в лес, где их никто не увидит, подальше. — Я знаю, что ты хочешь, — смеётся Кристина, доставая из-под юбки сигареты и вручая одну журналистке. — Господи, помилуй твою душу, — шепчет ей Оля в знак благодарности, подкуривая и почти застонав от удовольствия, — Что ты так разозлилась? — Мама, — только и говорит Кристина, злостно выдыхая дым, — я за ней в эту секту попёрлась, а ей похуй, она тут верой увлечена. — А её пророк учит, что с детьми прощаться тяжело, в рай уходя, она потому с тобой общаться не хочет, тут так принято, что родители детей должны забыть, — Кристина злиться ещё больше начинает, слёзы на глазах проступают, но она держится, матерясь себе под нос, — Ты на неё не злись, она не виновата. Ей голову задурили, понимаешь? — Понимаю, — хриплым голосом говорит Кристина, расстроенно на Олю смотрит, у той сожаление на лице, — надо к чертям распускать эту «Армию Спасения». — Успокойся только, распустим, — та гладит её по плечам, улыбаясь, — Бедный ребенок, — она её обнимает, позволяя уткнуться в плечо, — пиздец какой-то творится кругом. Они возвращаются обратно, к празднику готовясь, Оля забирает Кристину костёр разводить, дрова собирая. Он должен выйти огромным, в полный рост, а то и выше. К ним и Елисавета присоединяется, помогая, они набегами в лес, чтобы побольше сухих ветвей, выходят. Через час уже почти готово всё: котлы с едой стоят поодаль, ожидая своего часа, люди костёр начинают разводить, поджигая у основания дрова, Лиса последние ветки доносит, садясь недалеко и наблюдая. Пророк подходит, оглядывая действо, он доволен, с улыбкой на лице осматривает вот-вот начинающийся праздник. Он к Кристине идёт, рукой к себе подзывая, Лиса косится, на Захарову смотря исподлобья. — Дам тебе напутствия последние, — мягко говорит мужчина, приобнимая её за плечи. Девушка пугается, кивая, и смотря куда угодно, кроме как ему в глаза, выжидает, пока он начнёт, на озеро вплотную пялясь. Он присаживается на пирс, хлопая по месту рядом, сам в белой праздничной рубашке, ноги свешивает к воде. — Ты сегодня посвятишься, дитя, — она кивает, улыбаясь, — много в тебе тайн, много непослушания. Верой научишься молиться, докажешь Господу, что каешься, будешь каждый день новому учиться, а я тебе помогать. — И во мне появится свет? — вдумчиво спрашивает Кристина, улыбаясь уголками губ. — Свет в тебе уже есть, я его увидел сразу, — пророк на секунду задумывется, по щетине ладонью проходясь, — не такой он, как прежде я видел, особенный. Мне впредь никто не смел грубить, перебивать меня и никто не посмеет, но в тебе тогда, дитя, не злость грешная кипела, а милосердие праведное к Елисавете, это путь истинный и есть, ближним дарить свое милосердие, не смотря ни на что. — Я Бога не боюсь, пророк, — она на него впервые глаза поднимает, серьёзней становясь, — тем и отличаюсь. Я Бога уважаю, но точно не боюсь, мне незачем — это он меня такой сотворил. — Верно, сестра, — он кивает, теряясь от её слов, обдумывает своё, — не страшно тебя в праведное покаяние отпускать, если обещаешь правдой и верой прощение вымаливать. — Обещаю, — Кристина кивает, поднимаясь, он смотрит на неё, будто к пирсу прикованный, улыбается. Захарова уходит, разрешение не спрашивая, чем ещё больше его удивляет, бежит к остальному празднику, где уже костёр разожгли. Она в палатку забегая, когда её Матушка подгоняет переодеться, видит Лису, что уже платок сняла и волосы расчесывает. — Красивая, — украдкой говорит, наблюдая, как та в зеркальце ручное смотрится. Девчонка краснеет, улыбаясь, и Кристина пропадает окончательно — улыбка ту украшает настолько, что Захарова хочет заплакать. Оля забегает следом, подгоняя, сама переодеваться начинает, снимая платок. Кристина следом за ней, не стесняясь, раздевается, в платье кое-как влезая — на ней смотрится красиво. — Не буду я при ней переодеваться, — говорит Лиса пугливо, на Кристину взгляд переводя, — она, дьяволица, смотреть будет. Оля на Захарову непонимающий взгляд кидает, а та только глаза закатывает, отворачиваясь. — Не смотрю своими грешными глазами, — громко произносит, пялясь в стену. Ольга только руками разводит, совсем удивляясь, и думает, что пора бы ей в комнату вернуться. Они на праздник выходят, в платьях белых и красивых, бегут к костру с улыбками ни лицах, где уже все собрались на молитву. — Крестили сегодня праведника великого, Иисуса, что душу свою за грехи чужие отдал, крестили, чтобы мы, смертные, помнили об измуках тяжелых, о содеянных своих грехах, о последствиях, о детях, которым жить ещё на земле, окутанной дьявольскими угодиями, — говорит громко пророк, стоя спиной к озеру. Он руки расправляет, улыбаясь, — Почтим честь Иоанна Крестителя, Рождество второе Иисуса, казнь его и все совершённые на Земле благие поступки, чтобы увековечить перед Господом нашу веру в его сына, чтобы поблагодарить его за наш путь, который мы выбрали. Люди хлопают, радуются, из колонок играет музыка, ненавязчивая, но быстрая. Все танцуют у костра, кто-то подходит к столу есть, Кристина видит счастливую Лису, что принимается к еде, видит её улыбку и тает — хочется, чтобы эта улыбка не сходила с её лица. — Сестры и братья, у нас на свет зародилась новая душа, праведная, которую мы с вами обещаем провести в мир благой! — кричит пророк и все тут же обращают на него внимание, — Подходи дитя, пора тебе посвятиться! Кристина подходит под радостные апплодисменты, улыбается, когда пророк её за плечи берёт, в глаза смотря. — Посвящаю тебя, наставляя на путь, обязуюсь быть и отцом, и наставником, и помощью любой, какой потребуешь, святись, дитя, да святой станешь, блаженной Христиной! — все хлопают радостно, пророк её водой из озера, что в корытце набрана, обливает, а Кристина улыбается, на маму смотря, что взгляд отвести не может. Она мокрая вся, платье к телу липнет, подходит к отреченницам, а потом молитву вместе со всеми поёт. Ей на душе так легко и свободно, что поневоле хочется раствориться в моменте, обо всём забыв. Через пару часов праздника, когда уже темно совсем, люди едой наслаждаются, кто-то из старших вино пьёт, а кто-то у костра греется, Кристина подсаживается к Оле, что уплетает жаренное мясо. С ней рядом Лиса, на поваленном дереве. — Хороший вечер, — тянет Кристина довольно, потягиваясь. К ним пророк бредёт, Ольга улыбку натягивает, Лисе и натягивать не надо, она и так до ушей, а Кристина ему уголками губ вкрадчиво, с поклоном, здоровается. — Посвятили тебя с большой честью, дитя, — он её по голове гладит, голосом мягким радует, — покажу тебе завтра сам красоты здешние, — он голову и на Ольгу поворачивает, что ест без остановки, и на Лису, на которой лица не сыщешь, — Что ж ты, Елисавета, в прадник такой хмурная? Господа решила погневать? — Что вы, пророк, радуюсь я, — она голову виновато опускает, глаза закрывая от обиды, — не пойму только, почему ей чести так много. Она не отреченница даже, — и пугливо смотрит на него, желая язык прикусить. — Ты, Елисавета, не Господа гневаешь, ты меня сейчас гневаешь, — он к ней мигом подходит, за подбородок хватая, — Не даром тебя Лисой прозвали, лисица, — он зол, у него оскал грубый и глаза от гнева горят, — алчность свою тебе вымолить надо, где это видано, чтобы замуж девку завистливую брать? — он ей пощёчину легкую даёт, в глаза смотря. — Что ж ты делаешь-то? — злится Кристина, поднимаясь с места, — Она тебе служит с самого детства, а ты с ней, как с игрушкой не нужной. Пророк успокаивается, отпуская девчонку, та сразу к Оле льнётся, которая её обнимает заботливо, а сама то на Кристину, то на пророка смотрит. — И мне мой гнев вымаливать суждено, — на выдохе говорит тот, Кристине в глаза смотря, — Гляди, Елисавета, она тебя защищает, а ты её сквернишь! Милосердия тебе не хватает. Она уходит, заставляя Лису плакать безбожно громко, Кристина сразу к ней припадает, успокаивая и говоря, что всё будет хорошо. Оле машет, чтобы уходила, а та косится подозрительно, но всё равно покидает их. — И правда я алчной к тебе была, Христина, — от нового имени Захарова морщится, крепче обнимая, — Раз в тебе пророк и покаяние видит, и свет, так уж выходит и я должна. — Лиса, — начинает Кристина, смотря прямо в глаза, — знаешь, что раньше был праздник у язычников. — Это те грешные, которые верили во многих Богов? — непонимающе косится девчонка, заметно успокаиваясь. — Ну, им можно простить, тогда ещё Иисус на землю не сошёл, они не знали, что Бог один, — усаживаясь рядом, говорит Кристина. — И то верно, жаль их. — Так вот, есть поверье, что в ночь на Ивана Купала, то есть сегодня, только один раз в год цветёт папоротник, — Захарова руку её берёт осторожно, пока та пугливо поднимает глаза, — и что тот, кто цветущий папоротник увидит, может загадать желание, которое непременно сбудется. И если бы я его нашла, я бы загадала, чтобы ты меня простила за то, что я сделала. Лиса смотрит восхищённо, пока Кристина голову поднимает, пытаясь не заплакать. — Это ты меня прости, — говорит Елисавета, голову опуская, — пророк прав, во мне алчность поселилась. Я ему много лет служу, я женой его согласилась стать, завидно мне было, что он к тебе прикипел душой. — она голову виновато опускает, плача, Кристина её снова обнимает, гладя по волосам. — Слушай, посмотри на него, — говорит Кристина, за голову её беря и прямо в глаза смотрит, — не праведный он ни разу. Он ест хорошо, спит, одеколоном пользуется, — Кристина на крик переходит, пытаясь в голову чужую истину вдолбить, — а вы все живёте, ему служите, отказываясь от всего. — Он святой, как ты не понимаешь? Он праведный, он только по вере и по традициям поступает! — девчонка кулаки сжимает, своё доказывая, морщится. — Не поступает, Лиса, он девочек маленьких в жёны берёт, какие это традиции? — Кристина уже и на шёпот переходит, проводя рукой по месту, где ты крест выжгла. — Но ведь в жёны, Христина, а как выйдешь замуж, так это уже священный союз, и не важно, сколько лет! — А по каким традициям приспешники это с тобой сделали тогда? Для чего? Про детей не говори, я знаю, только вот презервативы придумали лет сто назад. Ты не видишь, что он вам всем голову дурит, не видишь? Он просто педофил, который развёл здесь гарем и издевается над вами. — Не такой он, тут все свято верят и в Бога, и в него. И в жёны он берёт, потому что свет видит, — та злится, доказывает, кулаки крепче сжимая. — Думаешь, он меня без замужества не трахнет? Веришь, что это всё воля Божья? — Верю, что ты говоришь такое? Он святой человек, он нам всем глаза открывает! Кристина злая, она взглядом по лицу чужому мажет, лицо в руках всё ещё держа. — Наивная ты, Лиса, только вот кажешься умной. Она уходит, белое платье, что на ветру резком поднимается, придерживает руками, вглядывается вперёд — там пророк всё на том же пирсе сидит, смотря вдаль. Она к нему подходит, присаживаясь рядом, пророк на Кристину взгляд кидает быстрый. — Впервые, сестра, характер строптивый меня переубедил, — говорит он вдумчиво, — не видал ещё таких, дитя, оттого уважаю тебя. — Так я дитя или сестра? — с холодом в голосе говорит Кристина, голову поворачивая. — Я тебе и за отца, и за брата. Елисавету защищаешь, будто она у тебя в сердце в особом месте, — он на неё смотрит, вглядываясь в черты лица, в ухмылку. — А не нужно обижать, тогда и защищать не буду. Ты её вырастил, сам такой сделал, — она ноги вниз опускает, прикасаясь к воде пальцами, — она верит безбожно, она тебе поклоняется, как иконе, так, будь добр, веди себя с ней, как отец и как брат. — Ничего не боишься, а слова правильные говоришь, — пророк задумывается на секунду, — Одна ты такая, кому со мной на ты позволено. Кристина смеётся, встаёт, платье снимая — абсолютно голая, волосы поправляет, в воду прыгая и заставляя пророка восхищённо наблюдать. А потом выныривает, подплывая ближе, улыбается, специально выталкивая себя так, чтобы грудь было видно. — Мне, может, посвящения мало. Может, сам в меня праведность вобьёшь? — она по лесенке, что пирсе, поднимается, прямо над ним нависая, — Во мне же особенный свет. И целует его, зная, что Лиса это прекрасно видит и что наблюдает неотрывно, как он её на пирс валит, руками проходясь по рёбрам.