Армия Спасения

Кристина глаза жмурит, шарахаясь твёрдой деревянной поверхности, что в лопатки давит и оставляет раздражение на молочной коже. Руками хватается за его спину, пока мужчина её голову хватает, позволяя затылком лечь на ладонь, и целует куда-то в плечо, будто успокаивая. Кристина только сейчас чувствовать будто начинает, только сейчас соображать, у неё мандраж в приступе паники и рот приоткрыт от осознания, что она творит. Сама понимает, что путей отступления нет, она пугливо глаза открывает, наблюдая только, как пророк ей в грудь утыкается, облизывая, выцеловывая тело, шепча что-то до одури приятное тем, кто бы этого желал. Девушка вот-вот заплачет, пророк оглаживает её бедра, спускаясь руками всё ниже, мурашки бегут по коже, заставляя морщиться. — Боишься? — от него звучит, словно забота наравне с вызовом, бархатным голосом, разрезающим тишину, ощущается, как он предвкушает и как сосредоточен. — Не боюсь, — у Кристины голос дрожит, но она старательно это скрывает, прикусывая губу в страхе, пытаясь перестать громко дышать, пугливо дёргаться в ответ на каждое прикосновение. — Расслабься, — пророк смотрит ей в глаза, у Кристины словно истерика внутри — слова знакомы до жути, стыд вперемешку с ненавистью к себе накрывает с головой, и про себя она думает, что вот её наказание личное, которое нужно пройти, чтобы понять, какого ей было, — сказала ведь, что меня не боишься. — А я и не боюсь, — шепчет она, будто не веря, что сама это и произносит, думает пару секунд, кривясь в усмешке, — даже женой становиться не пришлось. — Ты, Христина, в жёны не годишься, — он хрипит, оглядывая нагое тело, горящими глазами проходясь по груди, — ты особенная, тянешь, мучиться заставляешь. Захарова смеётся, скрывая всю злость и весь страх, что в ней имеется, смеётся негромко, скорее, запаляя его нарочно ещё больше, изучая его безумное лицо. — Я Богу не скажу, — она насмехается, брови вверх поднимая, приподнимается на локтях, стягивая через голову его рубашку, — обещаю. — Мне за такой грех в жизни не отмолиться, — шепчет он бешено, припадая к её шее, пока сама Кристина скрывает отвращение, гладя мужчину по затылку, — но Бог за тебя простит. Он снова целует её с напором, крепче сжимая бедро рукой, Кристина подаётся вперед, в моменте себя ненавидя ещё больше, прикрывает глаза, желая отключиться и больше не чувствовать. Только сейчас до неё доходит, что мужчин она не любит, что они её не привлекали никогда и не привлекают, что сама она порог мерзости своей переступила, пробила дно моральное. Ей противно настолько, что она готова молитву одними губами произносить, лишь бы отвлечься. Он ей ноги раздвигает, раздеваясь, откидывает одежду куда-то в сторону, нависая снова и целуя живот, и с каждым поцелуем всё страшнее становится. Ноги трясутся, слёзы вот-вот по щекам потекут, а сердце колотится, норовя выпрыгнуть из груди. Это её личная месть самой себе, расправа за поступок, который, сейчас осознавая, Кристина себе не простит никогда. С первым толчком из неё всхлип громкий выбивается, заставляя рот открыть испуганно, она хрипит, рефлекторно пытаясь свести ноги, но не выходит. И Кристина поневоле плачет — тихо, совсем незаметно, пока пророк хрипло стонет, двигаясь и будто ничего не замечая. — Осторожнее, — она еле выдавливает из себя просьбу, слыша, как высоко сама скулит, хватаясь рукой за дерево, пытаясь отвлечься. Ей больно, даже когда он заботливо гладит по волосам и смягчается, даже когда замедляет темп и целует в висок, вытирая слёзы, больно. Сердце нещадно стучит, руки трясутся, плечи подрагивают, а сама Кристина всматривается в ночное небо, потихоньку разочаровываясь в себе, путаясь от своих же поступков, ненавидя свой характер каждой клеточкой души. Пророк лбом утыкается куда-то в шею, стонет тихо, наращивая темп, отчего Кристине хочется тут же подорваться, отталкивая, закричать или завыть от болезненности ощущений, но она героически сжимает веки, прикусывая руку. И дрожит так крупно, что ей кажется, будто она сейчас потеряет сознание. Пророк впивается ногтями ей в бедро, мычит что-то неразборчивое, ещё сильнее бёдра подкидывая, а потом выходит резко, отчего у Кристины от боли искры перед глазами, и кончает ей на живот, протяжно выдыхая хриплым голосом. Слёзы льются уже ручьем, но мужчина будто не замечая, гладит её по щеке, смотря нечитаемым взглядом, мягкий, полным тепла, и одевается, быстро уходя, будто стыдясь смотреть, и даже слова не говорит. А Кристина плачет, садясь, подгибая к себе колени, от мерзости и отвращения к себе, слёзы катятся по лицу, она всхлипывает, смотря в даль. Лиса тоже смотрит. Она наблюдала от начала и до конца, с округлёнными глазами, не веря до последнего, наблюдала. У девчонки обзор хороший — как раз сквозь камыши можно разглядеть пирс, сидя на том самом поваленном дереве. Елисавета видит, как пророк уходит в свою палатку, видит, как Кристина ревёт, хоть и лица не видно, она понимает это по судорожным сотрясениям плеч и тихому звуку, что в эхе леса Лисе слышится чётко. Кристина плачет без перерыва около получаса, впиваясь ногтями в кулак, приговаривая под нос, что это наказание за Лису, что теперь она почувствовала, каково это. Ненависть к себе бьёт ключом, желание доказать что-то уходит на второй план, теперь Кристине кажется, что Лиса её возненавидит окончательно. Характер куда-то исчезает. А Елисавета ревёт, в оцепенении, окончательно запутавшись во всём. Её вера в пророка подорвана, она не понимает, почему Кристина плачет — это же пророк, она счастлива быть должна. А подойти и спросить боится — боится Кристины, боится, что её ревность на месте накроет и она не сдержится, оскверняя недавно посвящённую девушку. Кристина поднимается, глядя на платье, что так и лежит поодаль, усмехается горько, прыгая в воду, желая отмыться, зная, что не получится. У неё истерика такая тихая, что и она сама себе не объяснит, как быть и что делать. Она задыхается. Лиса видит, как брызги от прыжка расходятся в разные стороны, ей больно смотреть на состояние чужое, она наблюдает, выжидая, пока та всплывёт. Но Кристина не выныривает. И Елисавета ждёт, покорно следя за гладью воды, но не видит макушки. Девчонка пугается ни на шутку, когда спустя две минуты ничего не происходит, она заставляет себя подняться, подбежав к пирсу, долго решается, откидывая все за и против. А потом всё же прыгает прямо в платье следом за Кристиной, пытаясь ту отыскать в мутной воде. Та нарочно не выныривала, пытаясь хоть так прийти в себя, выпуская из лёгких весь воздух. Её подхватывают, глубина вовсе небольшая — пару метров, и заставляют всплыть наконец, цепляют под руки. Елисавета её придерживает, видит, как она закашливается, как дрожит, за ступеньку держась. Лиса и сама кашляет, глаза от воды жмуря, лицом ее к себе поворачивает, рассматривая и за плечи тряся. — Ты зачем? — она смотрит испуганно, пытаясь внимание Кристины на себя обратить, а та взглядом в неё впивается, будто непонятливым, удивлённым. — Трахнул меня твой пророк и бровью не повёл, — шепчет Кристина загнанно, пока девчонка её обнимает впервые, жалея. Видит состояние чужое, пытается успокоить, по голове гладя, — видела? — Видела, — Лиса голову опускает, слёзы роняя, не зная, что сказать. — Сказал, что в жёны таких, как я, не берут, а трахать самый раз, — она искривляет лицо в усмешке, обжигая этим Лису окончательно. — Ты ему в душу запала, — та плачет крупно, а всё старается успокоить, но Кристине будто плевать. Она смотрит на звёзды, что россыпью на чистом летнем небе, взглядом полном злости и ненависти, рот кривит от воспоминаний. — Не я, — усмехается едко, беря руку девчонки в свою, будто не издавая эмоций и не с ней даже говоря, скалится, кладя чужую ладонь себе на грудь. Та замирает, будто на поводу идя, рот открывает испуганно, не зная, что с рукой делать, но Кристина продолжает держать, не то, чтобы Лиса её трогала, не то, чтобы чувствовала ритм сердца. — Защищать его после этого будешь, да? — интересуется она с насмешкой, злостно зыркая. Смотрит в карие глаза, которые наполняются слезами, улыбается, кивая самой себе, — Ничего святого в вашей «Армии Спасения» нет, Лиса, кроме тебя. — Не говори так, — испуганно шепчет девчонка, — он тебя, наверное, замуж возьмёт. — Не возьмет, Елисавета, — Кристина на ступеньку садится, обнимая себя руками, плачет беззвучно, — он просто педофил, который вами манипулирует. А трахнул меня, потому что захотел. — На то, наверное, воля Божья, — та не понимая ничего, слёзы утирает, всхлипывая, брови хмурит, — не пойму я, зачем ты это сделала только. — Потому что дура.