Армия Спасения

Краски ночи сгущаются в затянувшемся от приближающегося ливня небе, в звуке сверчков и колышущейся траве. В тишине глади воды и далеком шуме костра сидит Кристина, абсолютно голая, подрагивающая от порывов ветра и всё ещё плачущая. Елисавета рядом молчаливо наблюдает, думая о своём, мокрое платье липнет к телу, заставляя ёжиться. Они вылезли из воды пару минут назад, за спиной огромный костёр и палатки, а впереди озеро. И Кристина вглядывается, наблюдая за статичной картинкой. — Смотри-ка, ты была права, — она усмехается грустно, голову поворачивая на испуганное лицо девичье, — каяться у меня не получается. Божья шлюха, — девушка слышит слабый шёпот, там кажется «Господи, помилуй», и Кристина смеётся. — Покаяние не только про отказ от грешности, Христина, это ведь про целомудрие и чистую душу, — вздыхает Елисавета как-то печально, будто Кристина чушь несёт, — Я всё думаю, чем же ты такая особенная. — Про пророка думаешь, да? — Лиса кивает, остервенело закусывая губу, — Тем, что мне на него всё равно. Знаешь, ему ведь все поклоняются, а я нет, — Кристина вновь усмехается, — он много малолеток перетрахал, очевидно, а я была единственной, которая этого не хотела. — Как так-то? — Елисавета в полном удивлении глаза на неё печальные поднимает, — Как не хотела? Сама же пошла, сама его соблазнила. — Как тебе сказать, чтобы понятней было, — Захарова задумывается ненароком, смотрит прямо в глаза, молчит о том, что спектакль для одной Лисы, — мой Бог — Богиня. Она любит женские стоны и ненавидит мужчин. Видишь же, пыталась, а нет. — Каково это, Христина? Быть настолько грязной и не стесняться этого? — тянет Лиса абсолютно спокойно, уже даже не удивляясь и скрывая накатившие воспоминания, что заставляют краснеть и прикрывать глаза, — Вот, говоришь, что мужчин не любишь, а сама пророка опорочила, человека на вечное покаяние обязала. — А пророк сам выбрал, я ведь его не заставляла, — Кристина улыбается, но дрожит, обнимая себя за плечи, — это не я такая грешная его обманула, это он — самый праведный во всём мире меня трахнул, понимаешь? Посмотри, наконец, правде в глаза, у него от веры ни черта нет. Если тебе и этого недостаточно, то, видимо, совсем ты пропащая. — Что ж ты жалуешься только? — Лиса брови хмурит, вглядываясь со всей серьёзностью и раздражением, — Он, может, хотел, чтобы ты про женщин думать перестала? Не мог же он просто так. — Значит твой пророк так плохо трахается, что ничего у него не вышло, — она хрипло смеётся, пока девчонка головой мотает от услышанного, — Нет, Лиса, это не так работает. Хочешь говорить на Божьем языке — ладно. Я родилась неправильной, это молитвами не лечится, — Кристина усмехается снова, а глазах разгорается огонь, — сколько себя помню, я всегда на девочек смотрела, кажется, ещё с пяти лет, понимаешь? Мне Библия в этом не поможет, мне Бог такой нужен, чтобы принял это. — Отказаться от порочности совсем несложно, — настаивает на своём девчонка, стыдливо прикрывая глаза, — если бы только ты сама себя в адские муки вела, я бы и слова не сказала, — у Лисы ресницы дрожат, голос неуверенный, но звонкий, — а ты и остальных за собой в пропасть тащишь. — А ты закрываешь глаза на то, что вокруг тебя все грешные, — она злится откровенно, распаляясь вмиг, — пророку со мной можно, а тебе нельзя? — Кристина насмехается, открыто улыбается, выискивая на чужом лице хоть каплю понимания, – Приспешникам тебя трахать тоже можно, пророку тебя в жены брать можно. Всем вокруг, Лиса, всё можно, — девчонка плачет совсем тихо, колени свои обнимает, прикрывая глаза, — и всем вокруг плевать, что тебе больно и всё это не нравится. Они тебе про Бога рассказывают, чтобы ты и думать не могла, что они не правы, — Кристина откровенно злится, но смягчается, видя, как та уже рыдает, — а знаешь, я ведь тоже верующая до чёртиков. Я каждый раз, когда что-то плохо, на Бога злюсь, думая, что он мне подлянки устраивает. А вот духу признать, что это моя расплата, не хватает. — Какая у тебя расплата-то? Всем вокруг больно делаешь и даже стыда не чувствуешь, — Лиса смотрит на неё злостно, слёзы тихо катятся по лицу, а сама она будто шипит, а не говорит, — Ты хоть знаешь, как мне больно было, а? Ты, дьяволица, меня перед Богом унизила, перед пророком. — Знаю, Лиса, унизила, — Кристина смиренно кивает, слёзы сами по себе катятся, заставляя ещё больше дрожать, — Пыталась во благо, вышло, как всегда, понимаешь? Я не хотела делать тебе больно, не хотела! Поэтому и просила, делай со мной что хочешь, я бы и сама себя убила, вон, не дала ведь! — Я ближнему умереть по своей воле никогда не дам, — та немного успокаивается, заглядывая в глаза, — Ты не думай, что Бог против тебя. Он всех любит такими, какими сотворил. Тебе бы просто покорности набраться. — И я себя люблю, какой он меня сотворил. Если тебе станет легче, то я под пророком так же, как и ты, рыдала, — Кристина усмехается, колено со всей дури сжимает, делая себе больно, — только о тебе думала, Лиса. — Не говори такого, — Елисавета возмущается, стесняясь безумно, — Бога побойся, дьяволица, — девчонка крестится, смотря в небо, а Кристина смеётся, — Чего ж ты ко мне пристала-то? Что я тебе сделала? — Ты не такая, как они, я же вижу, — Кристина ближе подсаживается, смотря на неё, как побитая собака, — ты в Бога веришь, а пророка боишься, это очень заметно. Я же вижу, что он тебя пугает. — Как не бояться-то? Я под его присмотром, а он от Бога посланный! — От Бога педофилии, видимо, — Захарова хмыкает, гладит чужие волосы, — я бы хотела хоть раз с тобой настоящей поговорить. Без всех этих божеских замашек. Скажи уже, что ненавидишь меня. — Не скажу, — Лиса глаза опускает, голову склоняя, и задумывается, — Ты, вроде, и каешься, а не так, как надо. Не передо мной ведь нужно. — Только перед тобой. Знаешь, Бог в каждом ведь, мы же все им сделанные, значит, в каждом его душа. Ты хотя бы существуешь, — она усмехается так горько, что у Елисаветы дрожат руки и сбивается дыхание, — не верю я, что с женщинами — грех, тогда бы меня Бог такой не делал. Он бы тогда всех правильными сделал. — Но так ведь написано, — девчонка утыкается в колени, от споров изнемождаясь, — Сделал он тебя такой или ты просто перебороть себя не можешь? — Перебороть? Лиса, ты же сама помнишь прекрасно, как я умею, — у той на лице будто красная краска, она пугливо поднимает глаза, кратко и громко вздыхая, — Зачем это перебарывать? — Чтобы замуж выйти, — как-то неуверенно тянет девчонка, смотря прямо в глаза. — Да где написано, что это грех? — Кристина не унимается, хватая ту за плечо, голос мягкий и бархатный бьет по барабанным перепонкам Елисаветы, — Бог хочет, чтобы мы все радовались жизни и радовали других. А чем тебя пророк порадует? Трахается он плохо, я проверяла. Он не Бог, Лиса, он обычный обманщик, пойми уже. Та плачет, громко всхлипывает от чужих слов, рассматривая глаза Кристины, полные боли и надежды, плачет так громко, что Захаровой приходится уткнуть её в своё плечо, гладя по голове. — Он же святой, как же он мог? — будто не веря во все, хрипит девчонка, поднимая красные глаза, — У меня, кроме него — никого, а теперь я и в его праведности не уверена. — Потому что праведников не существует, — успокаивает её Кристина, — Все не без греха, Лиса, понимаешь? Живём, радуемся и умираем. И нет никакого ада и рая, никаких Петров и Павлов, ничего. А Бог, если и есть, то не наказывает, это люди только, такие, как пророк. — Мама мне всегда говорила, что надо уметь прощать, — Лиса вглядывается в гладь воды, в листву на деревьях, вспоминая, — и понимать всех. Так что я тебя понимаю. Только сложно очень. — Ты понимаешь больше, чем говоришь, — подмечает Кристина, улыбаясь мягко, — и простила ты меня не потому, что злиться — грех, а потому, что тебе понравилось, — она задумывается, видя, как Лиса молчит, даже головы не поворачивая, — Ты хоть раз любила? Про пророка только не говори, а то я согрешу и ударю. Это не любовь. — Не любила, — на выдохе, прикрывая глаза, — я всегда должна была выйти замуж за пророка. — Это не то, — Кристина усмехается, склоняя голову набок, — Вот знаешь, как ноги подкашиваются, когда любишь кого-то? — Знаю, как подкашиваются от страха, от любви не знаю, — тихо говорит Лиса, кладя голову ей на плечо, — у меня судьба, Кристина, праведная, а значит, любви мне не видать. — Елисавета, — Захарова её подзывает тихо, заставляя посмотреть в глаза, — в коммуне учатся по Святому Писанию, в школу не ходят, а ты здесь с самого детства. Но ты слишком умна, это странно. — Приспешник Георгий давал мне книги, — начинает та, будто обдумывая, стоит ли говорить, — нам нельзя, а он меня жалел. Я много книг прочла, русских классиков. — Там же грешники, — усмехается Кристина, — и русские классики тоже грешники. — Я за них молилась, — говорит девчонка неуверенно, — интересно было слишком, чтобы отказаться от чтения. — Вот потому ты меня понимаешь, — Захарова ещё ближе оказывается, крестик, что на чужой шее висит, гладит, — мне слишком хорошо с женщинами, Лиса. Как тебе с твоими книжками. — Я за свои книжки прощения у Господа просила. — А я тоже попрошу, — и смотрит в глаза, где мелькает страх, — Почему ты так повернута на пророке? Ты без него такая прекрасная, — она прикусывает язык, а после всё же говорит, — тебе грешность идёт. — А тебе праведность, — на выдохе говорит девчонка, — С пророком лечь — это праведность, Кристина. — Не ври самой себе, — она качает головой от абсурдности, — Хватит его возвышать, он обычный мужик. Где доказательства хоть, что он пророк? — Как же? Ну, он от Бога посланный. — Это он сказал? И жизни тебя учит? — злится Кристина, — А если я скажу, что я от Бога посланная, поверишь? — Ты грешная, а он нет, — вертит головой Лиса, утирая нос. — А вот всё, что ты сегодня видела, это акт праведности? — Кристина откровенно дрожит, запаляется, трясется даже, — Ты же всё понимаешь, ну, или уже поняла. К чему ты притворяешься сейчас? — А во что мне верить тогда, как не в него? — шепчет Елисавета, отводя взгляд, — У меня больше никого нет. — Я у тебя есть, — Кристина улыбается, по лицу гладит, — Не надо так смотреть, где твой пророк был, когда тебе плохо было? Знаешь, например, что я его чуть не ударила, когда он укол не хотел мне давать? Ольга у тебя есть, она за тебя переживает очень, а пророк плевать хотел. Он только и ждёт, как ты уже замуж за него выйдешь, чтобы трахнуть поскорее, а, гляди-ка, меня и замуж брать не захотел, трахнул просто так. Так что никакой он не святой и о тебе не заботится, ты же умная и всё понимаешь. — Всё понимаю, Кристина, — девчонка протяжно выдыхает, смотря прямо в глаза, — но проще верить до конца, понимаешь? Мне же замуж за него идти, не отвертеться ведь. А я просто в Бога верить хочу, книги читать. — Зачем тогда врала, что замуж хочешь? — Потому что так требуется, — она голову склоняет, желая спрятать взгляд, — кто я без мужа? — Ты вспомни, что с тобой приспешники сделали. Приятно было? — девчонка вертит головой, прикрывая глаза, — Вот с ним приятнее не будет. Всю жизнь в муках, — и Кристина смотрит исподлобья, — а со мной? — Не заставляй меня это произносить, — шепчет Лиса, тут же распахивая покрасневшие глаза, — и не говори такого даже. — Бог спит, он не услышит, — усмехается Захарова, — Тебе было со мной хорошо. Не знаю, Лиса, из-за того, что я единственная, кто с тобой хорошо обращался, или потому, что ты лесбиянка, но тебе понравилось. — Лесбиянки, — та голову поднимает, задумчиво смотря на Кристину, — это кто? — Такие, как я, — Захарова мягко улыбается, снова по волосам гладит, — Как ты там сказала? Которые Гомору разводят среди святого места. — Не говори про меня такого, — Елисавета уже на грани снова заплакать, — о таком и думать, пожалуй, грех. — Да? — Кристина шумно выдыхает, в глаза смотрит, и лбом своим с её соприкасается, — А дрочишь ты как? — Замолчи, — и та правда начинает плакать, пока Захарова обхватывает её щёки, — это разные вещи. — Хорошо, разные, — шепчет Кристина прямо девчонке в губы, пока она прикрывает глаза, — Ты же потом отмаливаешься, не жалуешься. Гибкая у тебя мораль, однако. Она в глаза смотрит долго, раскрывая весь свой гонор, мягко улыбается, берёт чужую руку в свою, смотрит с вызовом. — Дрочила на мои стоны? — и девчонка молчит, опуская взгляд, краснеет мгновенно, свободной рукой утирая слёзы, — Признай, что тебе такая дьяволица, как я, нравится. Лиса на неё пугливо смотрит, а Кристина усмехается, руку чужую ближе к запястью хватает, на ногу Елисаветы кладёт, всё ещё удерживая. — Всё, что ты говоришь — ложь, — загнанно шепчет Лиса, — не доводи до греха, прошу. — Ты сама сказала, есть разница, — и Захарова упивается усмешкой, когда направляет чужую руку той выше по внутренней стороне бедра, — Моя рука ничего не сделает. Кристина мягко хвататет её за подбородок, притягивая к себе, а девчонка пугливо распахивает глаза. — Ноги подкашиваются, да? — снова усмехается, касаясь чужих губ своими всего на одно мгновение, — Во мне же свет, не забывай, я с самим пророком трахалась. — Что ты делаешь? — только и шепчет Елисавета, но попыток отодвинуться не предпринимает, а когда Кристина её руку ещё выше подвигает, вовсе вздыхает. — Ты в своей системе грехопадения запуталась, — шепчет ей Захарова, — Я — ничего. Твоя рука, Лиса. Как и обычно. — Подкашиваются, — девчонка честно признаётся, опаляясь чужим дыханием, — Я отмаливаюсь, когда знаю, что вины моей нет. — Сам пророк сказал, что его за меня Бог простит, значит, и тебя, — и Кристина подаётся вперед, обхватывая нижнюю губу Лисы, пока та шумно вдыхает, прикрывая глаза, — Не целовалась никогда, да? — Да, — и смотрит загнанно и с испугом. Кристина обхватывает чужую руку плотнее, смотря прямо в глаза, хватается за пальцы, направляя прямо к белью, а свободной рукой гладит по щеке. — Не тебя трахаю, а Бога, Лиса.