Армия Спасения

Лиса судорожно выдыхает, прямо в губы, опаляя чужое дыхание, прикрывая глаза: слёзы сами по себе от сомкнутых век льются, Кристина ухватывает пару, слизывая. Она девчонку к себе прижимает крепче свободной рукой, щеку ее гладит, жмурит веки и льнётся со всей силой, что у неё имеется. Она так сильно жаждит чужого тепла, доказательства, что хоть кому-то нужна, что готова Лису на коленях умолять признаться, что Кристина в ней вызывала грешные мысли. Та чувствует, как чужие пальцы обхватывают её ладонь, как направляют. Елисавете страшно, а ещё стыдно до такой степени, что краснеют даже кончики ушей. — Порок самый первый человеческого падения, — начинает она, всхлипывая и Кристине смотря в глаза, — тот, что зовётся искушением. — А не тот ли, который ложь? — шепчет Захарова устало, гладя Лису мягко по волосам. — Ложь в первозданном виде её была уделом предателей среди людей, а не духовной силы дела, — Лиса открывает глаза, которые слезами наполнены, чувствует, как Кристина руку сильнее сжимает, а сама от страха дрожит, кривя губы в усмешке. — Лиса, сегодня праздник, — Кристина ей слезы утирает, заглядывая прямиком в глаза, — Бог празднует, он ничего не увидит. Знаешь, как мне хочется спасти ближнего? — От чего, Кристина? — та уже ревёт изрядно, цепляясь в её плечо, — Я же не просила. — Ты не понимаешь, что они с тобой делают, — шепчет Захарова, словно умалишенная, — Так же не должно быть, знаешь? — А вот так должно? — она остервенело Кристинину руку сжимает, когда та смотрит жалостливо, — Мне в аду гореть после смерти вечно. — Чем же твой ад отличается-то от того, в чём ты живешь? — она припадает аккуратными поцелуями к шее, боясь спугнуть, — Не знать другой жизни, кроме как церковной, — и снова в глаза смотрит, голову поднимая, — я, Лиса, впервые такое чувствую. Та протяжно тянет воздух из лёгких и Кристина тянется за нить, которую девчонка ей протягивает, сама того не понимая. — Ты такая красивая, — по голове гладит и близится к уху, чтобы шептать и обдать горячим дыханием, а у Елисаветы будто мандраж наступает — с таким остервенением она закусывает губу, — в тебе всё красиво. — Кристина, — девчонка плачет крупно, роняя слёзы, утыкается головой в плечо, взгляд вниз кидая ненарочно, оттого веки сильнее жмурит, — в тебе, может, света нет, но прав пророк: ты особенная очень. Рука монотонно руководит чужой, отчаянно медленно двигаясь по ткани белья, а девчонка скулит, что есть силы. — Не вспоминай о нём хоть сейчас, — Кристина соприкасается с ней носами, притягивая за голову ближе, — здесь я. И я просто хочу дарить тебе тепло, пожалуйста. — Своих ближних мы одариваем тем, чего они заслуживают, — говорит та загнанно, скалясь в подобии улыбки, — я заслуживаю исповеди. — Перед собой, Лиса, не перед Ним, — Кристина молчит пару секунд, пальцами проходясь по кромке белья, — Твоя душа заслуживает честности. Исповедуйся сейчас, сделай вид, что я все пойму и помолчи, наконец. Та почти хнычет, когда Кристина хватается снова за её пальцы, когда оглаживает с её помощью половые губы, сама не касаясь. — Делай это сама, я же обещала, — шепчет Захарова на выдохе, шумно сглатывая, — что не прикоснусь. — Я не, — та запинается, пытаясь хоть слово из себя выдавить, смотрит испуганно из-под опущенных ресниц и дрожит. — Будь хорошей девочкой, — и жалость течёт по венам, ковыряя последние капли чистого сознания, — я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо, обещаю. И Лиса поддаётся. Смотрит в глаза, голубые, истошно-холодные и застеленные пеленой, двигает пальцами сама, чувствуя чужую ладонь, что плотнее её руку хватает. — Умница моя, — на выдохе, на ухо, пока Елисавета заходится скулежём от мурашек, что бегут по телу, — самая лучшая. Кристина припадает к её скуле, слегка целуя, спускается ниже, гладя по волосам, и дышит горячо, зарываясь в волосы свободной рукой окончательно. Лиса дрожит, закусывая губу, от чувства чужой руки её трясёт, а сама девчонка прикрывает глаза, отгоняя лишние мысли. — Немножно осталось, — шепчет ей Кристина прямо в губы, — как тебе идёт быть такой, — восторженно лепечет, смотря в глаза, — Давай, малышка, пожалуйста. — Кристина, — Захарова от имени своего, звучащего от Лисы так трепетно, ускоряет движения, а девчонка резко становится выше, почти воя, — поцелуй меня, — и Елисавета смотрит на неё, будто умоляя, — пожалуйста. Кристина выглядывает чужое выражение лица пару минут, глаза тут же наполняются слезами от осознания, что Лисе многого не надо, и она захватывает чужые губы, мягко обводя языком нижнюю, пока Елисавета вздрагивает, сотрясаясь и хрипит, что есть силы. А потом плачет, даже скорее ревёт, в плечо чужое утыкаясь, сжимает предплечье Захаровой, утирая слёзы. — Прекрасная даже когда плачешь, — шепчет Кристина, уже обеими руками притягивая голову к себе, укладывая на свою грудь и плача следом, — какая же ты прекрасная. Елисавета долго хнычет, дрожа, а потом молится почти неслышно, от чего у Кристины на лице усмешка вперешку с горечью обиды. — Что же я теперь за потерянная душа? — филосовски спрашивает, хмуря брови и поворачивая голову к озеру, — У меня ж никого нет. — Ты никогда не будешь потерянной, даже если останешься одна, — Кристина её гладит по худому плечу, — у людей есть люди, каждой тваре ведь по паре, да? — У тебя всё так просто, — только и пожимает плечами Лиса, свешивая с пирса ноги, — Он мне как отец, должен был мужем стать, а вот оно как выходит. — Отцы мужьями не становятся, — хмыкает Кристина, — У тебя же есть выбор отказаться? — Не спрашивай у меня такого. И Лиса встаёт, покачиваясь слегка, оглядывая пирс, начиная плакать, видит, как дрожит и Кристина, сидящая на нём. Она бредёт сквозь камыши, к почти догорающему костру, платье колышется на сыльном ветру, успев стать почти сухим. Оглядывая действо, что у костра, она застывает: видит глаза пророка, который в кругу прихожан проповедует. Лисе стыдно смотреть ему в глаза, но в чужих гнева она не видит, видит извинения. И от шока даже приоткрывает рот, начиная плакать ещё сильнее и уходя прочь. А когда натыкается на пристройку, в которой какие-то кастрюли на пару с плитами, улыбается, хватая нож.