Армия Спасения

Кристина вглядывается в гладь воды уже несколько часов, неотрывно наблюдая, а иногда всхлипывая. Поднимаясь, кое-как натягивает платье, руки дрожат и не слушаются, а в голове пусто и одновременно с тем, будто, слишком туманно. Ей кажется, что она под действием каких-то препаратов: всё настолько непонятно, и ранее произошедшее гложит, заставляя от стыда краснеть ненароком. Она снова поддалась своему дьяволу-искусителю, недаром Лиса её называет дьяволицей. И жалости будто только больше стало, хоть и хотела она от неё избавиться вовсе. Девушка слышит вдали крики, оборачиваясь, выглядывает из камышей, пытаясь рассмотреть, что происходит. Подходя ближе к костру, она натыкает на озадаченных прихожан, вместе с пророком, которые лишь оглядываются и кричат. — Елисавету ты не видела? — спрашивает Матушка, подходя ближе, а Кристина вдумчиво вертит головой, — Лишь бы в лес не пошла, там же заблудиться запросто, — вопит женщина, хватаясь за голову, а кто-то говорит, что ни в одной из палаток и в пристройке её нет. На крики выходит Оля, которая мирно спала всё это время, непонимающе хмурит брови, а когда ей объясняют в чём дело, начинает переживать наравне с остальными. — Матушка, раз нигде нет, значит, она в лес пошла, — говорит Ольга обеспокоенно, — Мы с Кристиной молодые, не заблудимся, разрешите сходить поискать. Ольга Кристину за руку берёт, ведя обратно в палатку и веля теплее одеться, ведь июльская ночь, на удивление, холодная. — Слышишь, диктофон на всякий случай возьми, — шепчет в полумраке Кристина, — мало ли что. И отводит взгляд, задумываясь, а не из-за неё ли убежала Лиса. Они с фонариком большим, пробираются вглубь леса, осматриваясь, и Кристина протягивает сигарету Оле, которая благодарно кивает. — Думаешь, она из-за пророка так? — спрашивает журналистка, останавливаясь и подкуривая, — Или я чего-то не знаю? Что было, пока я спала? — Оля, — Кристина смотрит ей в глаза, словно нашкодившее дитя, опускает взгляд, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, — она разочаровалась в пророке. — Что? — Ольга тут же шаг вперёд делает, участливо наклоняя голову и заинтересованно вскидывая руки, — Это она тебе сказала? Ничего не понимаю, как? — Он согрешил, — со слезами на глазах говорит Захарова, пытаясь унять подступающую истерику, — если так будет правильно сказать. — Как согрешил? — Ольга, подозревающая неладное, мягко гладит Кристину по волосам, пытаясь обратить её внимание на себя и успокоить, смотрит жалостливо, будто уже знает. А Кристина лишь ещё больше плакать начинает, да взрагивает, пытаясь это произнести. — Трахнул не жену, — на выдохе шепчет Кристина, тянет кривую усмешку и всхлипывает. — Кристина, — Оля пугается сильно, обхватывая её голову руками и заставляя на себя посмотреть, голосом мягким будто успокоить, — эй, смотри на меня. Та глаза голубые поднимает, выхватывая у Оли сигарету из руки, тянет дым в лёгкие, плача крупнее. — Мне нужен постинор, — только и говорит, почти воя, а потом утыкается в объятия, пока Оля гладит её по голове. — Господи, — шепчет та, прикрывая глаза, — как это произошло? Кристина, как это было? — Сказал, что в жёны я не гожусь, — всхлипывает девушка, сильнее сжимая чужую руку, — а вот трахать в самый раз. — Всё очень плохо? — жалостливо спрашивает Ольга, поднимая брови домиком. — Больно, блять, — Кристина ревёт, жмуря с силой веки, — Я заслужила, да? Оля, я, походу, заслужила. — Тише, ты что, — журналистка её за плечи трясёт, в чувство пытаясь привести, — никто этого не заслуживает, ясно? Придумаем что-то с постинором, — успокаивает, хоть и сама не в лучшем состоянии, — Такого ещё не было, это на него не похоже. Оля ещё около десяти минут её обнимает, успокаивая, приговаривает, что всё будет хорошо, гладит по волосам, шепча что-то на ухо. А Кристина, задумываясь, истерически смеётся, доставая ещё одну сигарету. — Она всё видела, — будто и говорит не с Олей, вглядываясь в кору дерева, под которым они стоят, шепчет Захарова, — смотрела, как он меня ебёт прямо на пирсе. Оля губы поджимает, матерится себе под нос, хватаясь за голову. — Лишь бы чего с собой не сделала, — журналистка кидает окурок, беря Кристину за руку и ведя по тропе, кричит громко, что есть силы, — Елисавета! И повторяет раз за разом, оглядывая чащу, но ответа не следует, даже никаких признаков и чужого присутствия нет. Они бредут, подсвечивая себе фонариком, а Кристина замечает чужие следы, тыкая пальцем. — Похоже, её, — устало говорит Оля. И пробираясь ровно по следам пару минут, они переглядываются, молчаливо обдумывая всё происходящее. В какой-то момент следы обрываются и, оказываясь в тупике, девушки оглядываются по сторонам, понимая, что именно здесь она свернула в гущу леса. — А, может, сбежим? Такая возможность, блять, — издаёт смешок Кристина, снова доставая сигарету. — Я тебе это ещё с самого начала советовала, — хмыкает Ольга, облокачиваясь на какое-то дерево, — но, похоже, теперь уже поздно. Господи, лучше бы он меня трахнул, — как-то безэмоционально говорит, поджимая губы, — вы же дети, блять, за что вам это? — За то, что я пубертатная язва, — печально говорит Кристина, — а за что ей — не знаю. Она же теперь вообще всё потеряла. Может, Бог меня за что наказывает, это я пойму, а Лису-то за что? — Люди, Кристин, не Бог, — тянет Оля, вздрагивая, — наказывают её люди. Кристина от этой фразы начинает крупно плакать, трактуя по-своему: ей стыдно, а вместе с тем совестно. Но она себя всячески старается убедить в том, что пыталась сделать лучше. И осознание, что из-за неё Лиса сбежала, которое, к слову, было с самого начала, бьёт громкими звуками прямо в голове, от мысли к мысли. Оля, непонимающая уже и вовсе ничего, подходит ближе, обнимая. — Я же хотела, как лучше, понимаешь? — остервенело орёт Кристина, захлебываясь в слезах, — Всё как всегда! — и Кристина пугливо вздыхает, начиная дрожать, — Оля, блять, она же мне нравится. — Кристина, о чём ты говоришь? — та заглядывает в глаза, которые опухли, выжидающе смотрит, — Что? Что ты недоговариваешь? — Я просто хотела её поддержать, — еле слышно говорит, скатываясь и оседая на корни дерева, а Оля открывает рот, вглядываясь в чужое лицо, — я не знала как. Кристина заходится очередной истерикой, пока журналистка находится в полном оцепенении, складывая два плюс два. Она, пытаясь не показывать ярость, подсаживается рядом, смотря с удивлением и сожалением одновременно. — Она хотела? — только и спрашивает сквозь зубы, рассматривая провинившийся взгляд. — Она просила её поцеловать, — поднимая взгляд в небо, произносит Кристина с усмешкой, полной отвращения к себе, — Оля, она попросила её поцеловать. — Я всё не понимала, почему она после приспешников пыталась искупиться, — задумчиво тянет Оля, — это же здесь не считается грехом. Теперь понимаю. — Ты нихуя не понимаешь, — злостно, успокоившись, говорит Захарова, — ни ты, ни Бог этот ёбанный, никто. — Я понимаю, Кристина, что ты просто сломанный ребёнок, — печально шепчет Оля, поворачивая на неё голову, — и её ты тоже доломала. — Я просто хотела показать ей, что кто-то её любит, — девушка плачет, вхлипывая, — что она кому-то нужна тоже, понимаешь? Я не хотела, чтобы она считала себя грешницей, не хотела. — Она будет, в любом случае, — усмехается журналистка, протяжно выдыхая, — чего ты ожидала? — Видимо, чуда, блять, — утирая слёзы, говорит Захарова, смотря на Олю, — Ты меня ненавидишь теперь, да? — Немного, — мягко говорит Оля, смотря на неё в ответ, — я же просила её не трогать. Но, в любом случае, я всё скидываю на твой пубертат. Надеюсь, ты хоть понимаешь, что натворила. — Понимаю, — кивает устало девушка, — но я её, может, люблю? — Больная у тебя любовь, — хмыкает журналистка, приобнимая одной рукой, — ты себя сама доводишь. — А у меня никого больше нет, Оль, правда, — всхлипывает, но уже заметно успокоившись, Кристина, — вот просто никого. Я ради Лисы материться перестала, я готова её эти молитвы читать, мне уже просто похуй, лишь бы она тоже меня любила. Боже, да лишь бы хоть кто-то меня любил. — Эй, успокойся, — гладит её собеседница, смягчаясь окончательно, а в голове можно разглядеть нотки сочуствия, — у тебя срыв и ты запуталась. — Я такая мразь, — будто не слыша, шепчет Захарова, — я же специально к нему пошла, чтобы она это увидела, блять, чтобы она верить ему перестала. — Господи, что ж такая сложная, Кристина, — только и качает головой Оля, — вечно что-то доказываешь. — Самой от себя тошно. — Тебя бесполезно просить к ней не лезть, это я уже поняла, — с печалью тянет, смотря в небо, — но я бы попросила. — Я не буду больше! Я обещаю, я не буду, — Кристина опускает голову, задумываясь, — если она не хочет, так уж и быть. Я просто не понимаю, как ей ещё показать, что она не одна. — Поддержать, Кристина, как все нормальные люди, — хлопает ее по плечу журналистка, хватая за руку и поднимая, — Надо её найти. А то мы и свидетеля потеряем, и сами заблудимся. Они решают сворачивать вправо, Оля цепко держит девушку за руку, ведя за собой, а Кристина вглядывается в темноту леса, переодически оборачиваясь. И, наконец, спустя пару минут, Оля останавливается, вслушиваясь. — Слышишь? — шепчет, остря слух, — Звук. Кристина пытается сконцентрироваться и, наконец, начинает слышать слабые всхлипы. — Кажется, там, — тычет рукой немного вправо девушка, осторожно пробираясь сквозь чащу, — Лиса! Им не отвечают, но с каждым шагом звук становится всё громче и они ускоряются, выходя на небольшую поляну. Кристина тут же светит фонариком, видя Лису, что сидит на коленях в невысоких кустах и крупно плачет. Оля тут же подбегает, всё ещё руку Захаровой из своей не выпуская, Лиса пугливо на них смотрит, будто не узнавая. И Кристина видит нож, что валяется рядом с девчонкой, а ещё изрезанную до мяса ладонь, ту самую, которую несколько часов назад сама сжимала. — Елисавета, — та смотрит, словно сумасшедшая, на папаротник, над которым нависает, и плачет, протяжно воя, — Эй, ну что ты? Ольга её обнимает, что есть силы, пока Кристина рядом подсаживается, поднимая её лицо рукой на себя и смотря в глаза. — Что ты натворила? — она руку её оглядывает, из которой течет яркая кровь, а та дрожит, пытаясь хоть слово сказать. — Я хотела его найти, — начинает, заикаясь через слово, и смотрит на Кристину, — хотела попросить, чтобы Бог простил мне всё. — Что найти? — непонимающе спрашивает Оля, заглядывая ей в глаза. — Папоротник, — выдыхает девчонка, смотря на растение, — он не зацвел. Лиса на руку свою смотрит, начиная ещё больше реветь, а потом глаза, полные слёз, на Кристину злостно поднимает. — Я хотела отрезать цветок, — шепчет она, — а цветка не было. Его не было! И я решила хоть как у Бога прощения попросить, — она бегает взглядом по ладони, оглядывая, — а отрезать руку сил не хватило. — Господи, — Оля её обнимает крепко, гладя по голове, но девчонка шугается, отодвигаясь и вздрагивая всем телом. Кристина только смотрит исподлобья, начиная ронять тихие слёзы, руку израненную берёт, гладя немного. — Он меня предал, — воет Лиса, смотря на звездное небо, а потом переводит вгляд на нож, — это наказание мне. — Нет, что ты, — шепчет Ольга, поджимая губы, а Кристина подсаживается ближе, — он сам себя наказал, слышишь? И тебя, и меня предал, и наставил себя на путь вечного искупления. — Я не хочу женой его быть, — орёт девчонка остервенело, — права Кристина, — она на Захарову вгляд переводит, — и приспешникам он меня подарил, а сам плевать хотел. Они мне так больно сделали, — плачет, поднимая голову, — и они специально ведь, я же видела. Ольга, — она голову поднимает, смотря прямо в голубые и обеспокоенные глаза, — в отречении будущая жена должна себя к замужеству готовить, красоту хранить, — Ольга кивает, переводя взгляд на Кристину, которая плачет, сжимая руку Елисаветы, — он мне права выбирать не дал ведь, сам в отречение назначил. Срезай, — она нож ей вручает, поднимая его с земли, — волосы, срезай. — Елисавета, — растерянно шепчет Оля, открывая рот, а та перебивает, всхлипывая. — Срезай! — почти кричит, пока Кристина её по спине гладит, — Такую он меня не возьмет. Всю жизнь слушницей буду. Ольга нож, что весь в крови, в руки берёт, обрезая длинные пряди, оставляя примерно по плечи, а девчонка твердит резать выше, аж по уши, и та, поджимая губы, выполняет. — За тебя, Кристина, Бог, может, ему и простит, — говорит та, заметно успокоившись, — а я нет. — Ему и Бог за меня не простит, — шепчет Захарова, обнимая её крепче, а когда Ольга поднимается, говоря, что им пора, шепчет на ухо, — руку зачем изрезала, глупышка? — Не хочу, чтобы Бог наказывал, сама себя наказала, — отвечает та, а Кристина мягко целует её куда-то в щёку, пока Лиса жмурится. — Хватит тебе наказаний, уж лучше меня накажи, — гладит по спине Елисавету Кристина, пытаясь звучать как можно мягче, — пожалуйста, Лиса, хватит себя уродовать. — Пойдёмте, — подзывает их Оля, и они встают, а Захарова хватает её здоровую руку, сама не понимая, почему. И когда они возвращаются к палаткам, люди, которые ждали их, оборачиваются. Пророк видит Лису и видит обрезанные обрубками волосы. Она смотрит ему прямо в глаза, видя стыд, вперемешку с сожалением. И он прекрасно понимает, что это значит. А от того только поджимает губы, проклиная Кристину во всех смертных грехах. Люди ошарашенно кричат, Матушка лишь оглядывает, ничего не говоря. И все понимают, что пророк только что лишился жены.