Армия Спасения

Знойная жара обдаёт ноздри сухим и душащим теплом. На дворе стоит такая жаркая погода, что грудь перехватывает дыхание в невозможности расслабиться. По телу течёт пот. Кристина вздыхает, заходя в комнату. Скидывает сумку, тут же укладываясь на кровать. Пытается охладиться простынями, тяжко постанывая. Но Елисавета, заходящая за ней, быстро разбирает вещи на пару с Олей, готовясь к работе. Пялится неотрывно, пугливо скорее. Они быстро переодеваются, заставляя и Кристину подняться. И та плетётся следом, устало вздыхая. Заходя на кухню, где готовится обед, Ольга приступает к работе, и Матушка подбегает к девчонкам, что повторяют за ней, крича: — Не будешь ты пищи касаться. Грязная, грехами своими души нам загадишь, паршивка! Вон отсюда, живо! В подвале таким, как ты, работа, — объясняет она Кристине, пока та безучастно кивает, — и ты уже не отреченница. Нечего по кухне шастать. Плетись, чтоб Бог лишний раз на такую нелепость не глядел. У Лисы подрагивают ресницы. Она вот-вот заплачет, и замечая это, Кристина берёт её за руку, уводя подальше. Они заходят в подвал, и Лиса выпаливает, смотря глубокими и печальными глазами: — Не откупиться мне теперь. Кристина усмехается, беря в руки тряпку, что в ведре в углу. Принимается мыть стулья, что снова сюда поприносили после службы, ведь заняться больше нечем. — Матушка просто злится. Хорошо всё будет, — а потом задумывается, выпаливая, — неужели, до этого никто не отказывался? — Мария пыталась. Она маленькая совсем, испугалась, — как-то печально сообщает Лиза, грустно улыбаясь, — платок собиралась снять, так Матушка её при всех прутьями побила и заставила сутки без передышки на коленях молиться. И всё прошло. Захарова сглатывает, чертыхаясь себе под нос. Тряпку от злости сжимает, поднимая на девчонку глаза. И с волнением говорит: — Если она тебя хоть тронет, то я её убью. — Она праведность прививает, — девчонка садится рядом, тоже беря в руки стул и смотрит наивно. — Это не праведность. А издевательства. Как ты понять не можешь? А девчонка хмурится, думая, как бы объяснить. И спустя пару секунд молчания говорит: — Она же от лица Господа это делает. Это ты понять не можешь, что не твоя воля кругом. — Ну и не её. Хочешь, я тоже скажу, что от Бога всё творю. И что с того? Поверишь мне? — Матушка ведь пророком избрана. И за домом следит уже много лет, — доказывает своё девчонка, пряча взгляд. — И что она за это время хорошего сделала? — злостно шипит Кристина. — Ты не поймёшь. Это труд большой. И Лиса отворачивается, о своём думая. Ей так совестно и стыдно за всё, что она натворила, что при любом упоминании девчонка мигом краснеет. Руки начинают дрожать, и она хватается за крестик, что на теле выжжен, сквозь одежду. Поглаживает грудину, успокаивая себя. А Кристина это видит. Хмыкает раздраженно, говоря: — Помогло? Изуродовала себя только. И Елисавета жмурится, издавая от негодования хрип. Ей больно от таких слов. Это ведь крест — праведный и светлый. Она оборачивается, рассматривая чужое лицо и со слезами спрашивает: — А ты? Не изуродовала меня? Кристина приоткрывает рот. От беспомощности, злости на саму себя и осознания. Пялится на почти зажившую чужую ладонь. — Прости. Лиса пялится, рассматривая вину Христины. У той глаза наполняются слезами и она кидает от бессилия тряпку, принимаясь плакать. Просто так, от боли, от непонимания и ненависти к себе. Она добавляет: — Я иногда даже не замечаю, как обижаю, понимаешь? Не хочу, а оно само получается, — и разводит руками, всхлипывая. — Это всё бесы в тебе, — с мягкой успокаивающей улыбкой отвечает девчонка, подвигаясь ближе, — Матушка позаботится и бесов не будет. — Скажи мне, Елисавета, — начинает та вкрадчиво, разглядывая девичье лицо, — как от них избавляют? Кристину ведёт. Она задумывается вдруг, понимая, что, может, и правда в ней бесы. Ведь она творит то, чего сама не хочет. Наступает раз за разом на одни и те же грабли. И кажется ей, что этих бесов нужно мигом вытравить, потому что перед Богом Кристине не страшно, а вот перед Лисой — да. Девчонка опускает взгляд. Думает, покусывая губы, и отвечает: — Выжечь их из тебя нужно. Тело твоё от них телесно избавить, а потом молитвой до конца вытравить. Чтобы ничего не осталось. — Ты только пообещай мне, — она подвигается совсем вплотную, хватая девчонку за руки, — что себе добровольно их изгонять не позволишь. Это мои бесы, не твои. — Неправда, — хрипит та, заглядывая в глаза, а от боли криво усмехается, — и во мне теперь сидят, понимаешь? Заразили, наверное, тем лекарством, что мне вкололи. — Не сидят, Лиса, — сквозь сжимающиеся зубы проговаривает Кристина, воя вперемешку с громкими всхлипами, — это всё я, понимаешь? Я тебя совратила. Ты же сама говорила, что я дьяволица. — Как же не сидят? — возмущённо и с сожалением, а ещё непониманием, хмурится Елисавета, — Если бы не сидели, не было бы со мной такого. — Какого? — Что я в тебе только хорошее вижу. И Дьявола твоего не замечаю, — смущённо выдаёт та, опуская голову. А Кристина за это хватается, будто за спасательный круг. С испугом округляет глаза, поддевая чужой подбородок и смотрит неотрывно. — Может, не из-за бесов это? — Как не из-за бесов? Это не праведно, Христина, понимаешь? — хрипит девчонка, тоже начиная плакать, — Нам вдвоём от бесов избавиться надо. — Клин клином, — устало выдаёт Захарова, самой себе желая дать по лицу, — Не бросай меня. Пожалуйста. — Это мои бесы, Христина, — с улыбкой, но всё ещё скатывающимися слезами выдаёт девчонка, — я с ними бороться не могу. Пока они со мной, то я с тобой. И Лиса ревёт от всего происходящего. Давится слезами, пока Захарова всхлипывает, понимая, что их связь Елисавета считает помутнением. Она берёт её лицо обеими руками, заглядывая в глаза: — Лиса, нет. Неужели, ты понять не можешь, что это называется любовью? — Любовь — это не про грехи, — вертит головой Елисавета, — это не так всё должно быть. Это надо с мужем. — А это тогда что? — в миг запаляется Кристина, — Что ж ты к мужу не пошла? Почему ты со мной на пирсе сидела тогда, зачем? — Потому что бороться с этим искушением сложно, — на выдохе выпаливает Елисавета, заходясь новой истерикой, — Бог слабее этого! Даже пророк побороть не смог. — Может, он тоже в меня влюбился? Или что, Лиса, нельзя меня любить, да? И она плачет, а лицо мигом становится красным. Сил не хватает даже на то, чтобы успокоиться и унять дрожь в коленях. Лиса плачет вместе с ней. Всхлипывает громко и хватает за плечи, смотрит в глаза, пытаясь наглядеться. — Можно, конечно. Но ты вся от Дьявола, Дьяволу отданная. И любить тебя будет Дьявол. Не можешь ты покаяться, видишь же! А бесов изгонят — и тогда станешь светлой душой. Бог тебя заметит. Кристина кивает. Часто кивает, громко дыша. Плачет от безысходности, притягивая Лису совсем близко к лицу и соприкасается с ней лбами. — Значит, если бесов изгонят, то я тебя любить перестану? Думаешь, так это работает? — Ты меня не любишь, — вертит головой та, улыбаясь отчаянно сквозь слёзы, — это бесы твои. Увидишь, пройдет это всё. Станешь отреченницей, — Лиса шепчет, утыкаясь в чужой лоб и слабо дрожит, — будешь женой пророка потом. Всё будет, Христина. — А пока этого всего нет, — начинает Захарова, будто окончательно теряя рассудок, — я могу тебя любить. И льнется ещё ближе, заглядывая на секунду в глаза и обнимая крепко девичье тело. Опускает её голову себе к шее, гладит, целует аккуратно и плачет. Она может любить, пока бесов не изгонят. Кристина позволит девчонке думать, что это они. Лишь бы она позволила быть с ней рядом. Лиса плачет. Хватается за Кристинину одежду, сжимая краешки, впечатывается всем телом, не желая из объятий вырываться. Ей так плохо, что она вот-вот потеряет сознание. Елисавета ничего не понимает: бесы ли в Кристине, заразилась ли она, и почему в её объятьях так хорошо. Хочется просто знать, что она кому-то нужна. Просто думать, что не всему миру на маленькую бедную Елисавету, рабу божью, плевать. Ведь она столько лет служила Господу, неужели, не заслуживает хоть миг спокойствия? И пусть это спокойствие — Кристина, из которой скоро изгонят бесов. Елисавета верит, что скоро все изменится. Она снова будет служить Богу и любить ближнего. Все будет, как раньше. — Маленькая моя, иди сюда, — Кристина вновь плачет, поднимая её голову. Гладит по щеке, теряясь, и целует аккуратно в нос, — у меня больше никого нет. Только бесы и ты. — Бог с тобой, Христина, — успокаивает, как может, девчонка. — Он только мешает. И она целует её совсем аккуратно. Не так, как раньше, а вовсе не агрессивно. Нежно гладит волосы, едва касаясь губами. А потом в глаза смотрит, от изнеможения улыбаясь. — Сложно будет без бесов. — Праведно. Они отмывают стулья, пока не приходит Матушка: запыхавшая, растрёпанная и злая. Она на Кристину косится, сообщая: — Елисавета, наверх иди. Есть будешь. — Я хлеба ела, — сообщает девчонка, пряча глаза, ведь боится до ужаса. — Похлёбку будешь есть. Откормить тебя надо, а то кости одни вышкребем. И женщина оглядывает Кристину, что даже внимания никакого не обращает, а лишь слушает. — А ты тут сиди. И заночуешь тоже, чтобы выходить не смела, — она кричит, швыряя в ту тряпки со стола, — завтра будем обряд делать. — Какой? — только и вздыхает устало Кристина. — Узнаешь! Где видано? Четыре дня, как посвятили, а осквернить всю общину успела! — Община, значит, хотела быть осквернённой, — хмыкает Захарова, вовсе ничего не боясь. А Матушка подскакивает, давая подзатыльник. И Кристина айкает, потирая место ушиба, пока та пеной заходится. — Здесь меня слушаются. Ясно тебе? — Да. Кивок. И Матушка уходит под испуганный взгляд Лисы, которая сразу же после этого подходит ближе, разглядывая чужую голову. Кристина на неё долго смотрит, спрашивая: — О чём она говорила? — О том, что слушаться её надо, — тихо отвечает Лиса, поглаживая лоб. — Нет, когда она сказала вышкребем. О чём она? Какие кости? — Это, — начинает неуверенно та, пряча глаза, — ложкой, ребенка. Как это зовётся? Кристина вздыхает. Боль по телу разносится с неимоверной скоростью, так, что мигом немеют руки. — Аборт. Разве не грех? — Ради пророка не грех, — спокойно отвечает девчонка. — Так ведь ты не ради пророка теперь уж. — Да. Матушка на мне живого места не оставит. Дьявольское дитя, выходит. Не праведное, — и девчонка всхлипывает, — заставит мучиться. — Тише. Иди сюда, — и Кристина крепко-крепко её обнимает. *** Оля после обеда плетётся устало в комнату. От жары часто дышит, протирая от пота лоб. А Матушка её на лестнице к себе подзывает: — Иди сюда, дитя. — Да, Матушка? — улыбаясь, говорит отреченница, поправляя платок. — На следующей неделе гости приедут к нам. Готова будь, что захотят приспешники на тебя посмотреть. Завтра пойдёшь на второй этаж, к Агафье, разговор у вас будет. — Хорошо, Матушка. Ольга улыбается, пока у неё подкашиваются колени.