Армия Спасения

У Кристины необычайный мандраж, словно приступ рвоты, пот по всему телу и изнеможение. Она не пила около суток: как заперли в подвале, так и не выпускают. Дрожащие руки, прикрытые веки с подрагивающими ресницами, колени, подтянутые к себе, и мурашки по коже от каждого шороха. В заточении, пыльном, трухлявом и старом ей не по себе. Глаза то и дело не закрываются, хоть и спать хочется сильно. А ещё в голове, словно маятник, лишь мысли о Лисе, поломанной, странной, пугливой. Уже, пожалуй, такой родной, что хочется выть. Она ей в бреду приходит, на колени аккурат с юбкой длинной спускаясь, молится тихо и смущённо улыбается. Кристина её воображает, будто к смерти своей готовится — ведь из неё вытравят бесов и пропадёт к Лисе любовь. Больше у Кристины сердце биться чаще от девчонки не будет. Она ждёт. Разглядывает потолок, не зная, день или ночь на дворе, высчитывает ритм, понятный только самой ей и искушённо проворачивает в голове, что же за обряд с ней делать будут. Горькая испачканная душа давным-давно готова на всё. И кто бы знал, что у Захаровой не такая огромная сила воли. Что она готова верить даже пророку, лишь бы её избавили от мучений и душевных терзаний. Избавили от странной причуды, которая заполонила, от девчонки, от которой сердце обливается кровью и отдышка появляется. В заточении Кристина рассматривает потолок. Роется в старых шкафах, потому что сидеть более невозможно, рыскает по ящикам, ногтями царапая старое красное дерево. Находит фотографии, подписанные, старые и нарочно состаренные. Там пророк лет десять назад, прихожане помоложе, улыбающиеся, счастливые. Готовят обеды в охапку с маленькими детьми. Кристина видит женщину — красивую. Чертыхается себе под нос, подушечками пальцев проводя по лицу. Глаза те же. Такие же карие, налитые бронзой на свету, глаза, добрые и светлые. И на руках ребёнок, вовсе счастливый. У Кристины наворачиваются слёзы. *** Елисавета безучастно молится. Хватается от волнения рукой за Олю, а та только гладит осторожно, поддерживая, и от пророка глаз не отрывает. У Кравцовой переживание едва лёгкое, в частности, за девчонку и совсем немного за себя. Лиса глядит испуганными глазами целый завтрак на всех кругом. Краснощёкая от волнения, с дрожащими руками. На Матушку кидает взгляды, но та будто не замечает, своими делами занимаясь. И Оля в комнате уже тихо спрашивает: — Что такое? А Лиса улыбается испуганно, скалится чуть, и выдаёт навзрыд: — Ольга, а что, если я не хочу ребёнка убивать? — и плачет, разводя руками от досады. У неё душа щемит за дитя — неприкаянное на этом свете, ещё не успевшееся родиться, а уже смертоносное. У Елисаветы и без того никого нет, она одна в мире выживает, без того, с кем можно разделить мысли и без того, кому любовь разрешено отдавать. А потом и ревёт посреди комнаты, падая Оле в объятья. — Елисавета, ну ты что? — та слёзы аккуратно утирает, смотря на неё по-доброму, — Ребёнок-то не от хорошего будет. — Зато будет, Оля, — не унимается та, — а Матушка позволит, как думаешь? Ольга лишь губы поджимает. Смотрит неотрывно пару секунд, гладит по коротким состриженным волосам и мягко улыбается. — Не позволит, — шёпотом, качая головой. С таким сожалением, что Лиса тут же захлёбывается слезами вновь. — Почему же так всё, Оля? — Бог так велит, — сдаётся журналистка, утешая, и плакать начинает следом. От того, что предает свои идеалы. Погружается в веру полностью, забывая, кто она есть. И девчонку жалеет сильно, крепче обнимая. — Неужели Бог прав, что позволяет ещё не родившейся душе умереть? И миру не увидеть? — Елисавета дрожит в объятьях, о своём думая. Шепчет молитву, крепко сжимая пальцы. — Это не Бог, Лиса, а люди решают. Матушка из тебя его силой выймет, понимаешь? Не гневи её, — и журналистка целует куда-то в макушку несчастную и разбитую на куски девчонку. А сама не меньше переживает: и убить ведь могут, и покалечить, и доломать окончательно. *** Кристина дрожит. Будто болезнь окутала, накрывая с головой ознобом, неприятным шмыганьем и жуткой тревогой. Сидит, уткнувшись головой в колени, думает, песни напевает, чтобы с ума не сойти. Раз за разом поправляет подолы юбки, теребит пальцами лёгкую ткань, а глаза всё равно открыты и в пол смотрят. Ей вспоминается всё, что в этом подвале происходило. И крики чужие вперемешку с рыданиями, и пелена из слёз, и забавная краснеющая Лиса. И мигом мир переворачивается. Только теперь, побывав наедине с собой, Кристина понимает, что сотворила. У неё стыд и ненависть к себе загораются красным, застилая рассудок. Она вдруг вспоминает и приспешников, и Елисавету, что умоляла остановиться, и боль её. А от того начинается настоящая истерика. Она подрывается, не зная, как ещё найти себе места: мечется по подвалу, шаркает по тумбам и шкафам, с безумными глазами рассматривает предметы, что попадаются на пути. Хочет и себе крест выжечь — такой же кровавый, яркий, больной крест. Она ведь в Бога не верит, а в Лису — вполне. И зная, что девчонка из-за неё мучилась, впопыхах собирается с силами сделать себе больно вдвойне. Попросту от того, что не выдерживает всего кругом. Она запутана в себе, сгорает от совести, что объявилась в ненужный миг. Доставая спички, колебается недолго, и крестик чужой, что в шкафу нашла, в руки берёт. Проба серебрянная — самая высшая. Такая, какую Лиса заслуживает. Только она подарков не принимает, а серебро для неё дешевле хлеба. Кристина к огню крестик подносит. Долго плавит, на цепочке удерживает и рассматривает. Колебается. А потом, словно умалишенная, так же к грудине подносит. Совсем себя не жалея. От боли она кричит, тут же его убирая — не такая сильная, как Елисавета, а потому и терпеть долго не может. И плачет, туша свечу. Теперь становится легче. *** Ольга после завтрака поднимается по лестнице. Ноги подкашиваются, но она уверенно идёт. Стучится в дверь, и ей добродушно отвечают «входи». — Агафья, это я, — покорно и смиренно кланяется Ольга. — Проходи, дитя. Матушка мне говорила про тебя. И стоя у кровати старушки, Кравцова смущённо кивает, выжидая разговора. Агафья кратко, с присущим ей старческим забытием, ведает: — Придут приспешники. Ты на них глаз поднимать не смей, если скажут, то делай, что говорят тебе, поняла? Будут смотреть, вертеть. — Хорошо. — Скажут юбку поднять — поднимай. Дело не хитрое, главное, не бойся. Фотографировать будут, наверное, платок снимут, а ты им не перечь. Раз снимают — значит надо. — Конечно, я понимаю. — И помни, мужчины они, потому даже слова не говори. Имя только. А остального им и не надо. У тебя когда красные дни были? — Неделю назад. — Вот и славно. Матушка всё верно расчитала. И Оленька уходит. Покорно кланяется, не желая старушку волновать. А Кравцова дрожит от страха. И за Кристину, что в подвале сидит запертая, переживает. Лиса в саду работает: грядки гребёт, копает, руки колит розами и шикает от боли. Пот стряхивает со лба, тяжко вздыхает, кашляет и чихает, и продолжает работать. Она под окнами слышит слабые всхлипы, вой скорее: пугается сильно, поднимая голову. И тут же, не выдерживая, бежит в дом. А когда в ту самую комнату заходит, из которой доносились устрашающие звуки — удивлённо охает, видя Жанну, что бледная вся. Та тоже потом истекает, смотрит в потолок и от болей тихо стонет. — Вам помочь, может? — еле-еле спрашивает девчонка, приоткрывая рот. — Водички, — хрипит женщина на последнем издыхании, голову поворачивает, смотря такими же голубыми глазами, как у Кристины. Елисавета послушно подбегает, из кувшина наливая в стакан воды, дрожащими руками протягивает и обеспокоенно смотрит. — Толку мало, — всё так же на выдохе шепчет Жанна, — обратно пойдёт. А пить хочется до безумия. Лиса лишь вздыхает, и тут же принимается молиться. Чтобы муки закончились поскорее. Шепчет совсем тихо, прикрывая глаза. — Спасибо, доча, — добродушно улыбается та, — иди, не мучься со мной. У Елисаветы катятся слёзы. *** Кристина слышит топот. Быстро убирает бардак, запихивая всё в ближайшую полку, дрожащими руками отряхивается. И усаживается там, где провела всю ночь. Матушка со всей дури распахивает дверь. А за её спиной грозно стоят приспешники — Григорий и Иван. Они без слов подходят, за руки хватая, пока женщина стол второй к первому пододвигает. Кристина даже не сопротивляется — так и стоит в охапке мужчин, покорно опустив голову. А её на столы укладывают, и Григорий веревки достаёт. Руки намертво крепят к ножкам стола, да и ноги тоже: так, что Кристина и пошевелиться не может. Она лишь смотрит в потолок, думает, что пить хочет. Матушка свечи заговорённые кругом неё расставляет, поджигает, молится параллельно. И взгляда не бросает. Становится жарче, чем до этого. Испарина на лбу шекочет кожу, И Захарова от этого морщится. Инстинктивно ёрзает, пока её ухватывают крепкие мужские руки. Она глазами голубыми на них смотрит. Смотрит и молится. Одними губами. Дверь резко распахивается. И пророк, медленно входящий, грозно её оглядывает. Скалится, поглаживая щетину. А Кристина ему улыбается. Ластится к своей руке, ехидно рястягивает краешки губ и смотрит в глаза. — Крест, Матушка, — тихо, почти рыча, говорит тот. А сам рассматривает в полумраке девичье лицо. Георгий ладан из трав, собранных у озера, запаливает. Шепчет молитву мирозданию, а Кристине с каждый разом всё жарче становится. — И от Дьвола изойдёт душа, светлой станет! — звучит эхом в голове. Матушка крестом по грудине ударяет резко. Так, что Кристина пытается подняться, только не выходит ничего. Громко-громко вдыхает ртом, корча гримасу боли. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя святыми Твоими ангелы и молитвами Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии, Силою Честнаго и Животворящаго Креста, святаго архистратига Божия Михаила и прочих Небесных сил безплотных; святаго Пророка и Предтечи Крестителя Господня Иоанна, — голос Ивана, что кричит почти, в ушах отдаёт звоном. Матушка над ней свечу держит. И воск капает, нещадно ударяясь о кожу, обжигая мигом. Женщина крестом усердно бьёт по ногам. Тем самым, что Кристина когда-то облизывала. А Захарова кричит. За каждым разом вскрикивает, лицо красным наливается тут же от надрыва, от боли, шипения. Она вырваться пытается. Сердце бешено стучит с каждым ударом, запястья от веревки отдают болью. — Святаго Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова; священномученика Киприана и мученицы Иустины; святителя Николая архиепископа Мир Ликийских, чудотворца; святителя Льва епископа Катанскаго; святителя Иоасафа Белгородскаго; святителя Митрофана Воронежскаго; преподобнаго Сергия игумена Радонежскаго; преподобнаго Серафима Саровскаго, чудотворца, — кричит приспешник. Как мантру, молитву зачитывает, а Кристина рассматривает глаза пророка, что молится. Он на неё смотрит. На её боль, на слёзы, что катятся по щекам. Как Кристина содрогается от ударов медным крестом, как вырывается и кричит. Жарко до безумия. Она будто горит вся, а по коже боль, как иголки запустили. И её разрывает на части. Удар-вскрик-удар-вскрик. Пальцы в кулаки до хруста сжимаются, пот по лбу течёт уже ручьём. — И маму, чертовские бесы, довели. В могилу, на тот свет, отправили! — кричит остервенело Матушка, выбивая очередные крики. И душу заодно, — Исходи, Дьявол, оставь рабу Божью, Христину, в покое! Промыслы бесовские убери, оставь покаяние и Господни мудрости! А Кристина уже ревёт. Захлёбывается слезами, получая новые удары по животу, кричит, вырывается и думает только про маму. Видит глаза пророка, что стелятся слезами вместе с девчонкой. И Григория, что тихо, с ладаном наперевес, одними губами молитву произносит. И смотрит с сожалением. По грудине последний раз удар прилетает. И выбивает все хрипы окончательно. Кристина так часто дышит, что у неё перед глазами темно, и она вот-вот потеряет сознание. Молитв больше не звучит. Матушка крест отмаливает, кидая на стол аккурат рядом с девчонкой. И её отвязывают презрительно, нехотя будто. Грубо хватают руки. Она глаза открыть не может. Плачет только, и слёзы с потом смешиваются. Пророк, уходя, оборачивается: — Изгнали. Успокоилась, наконец. Кристина лишь хрипит. Открывает глаза, смотря на него с усмешкой, хоть и больно до невозможности. — Бесовскую натуру не изгнать, неделю пусть тут сидит, — перечит Матушка, снова причитая. За ним идёт, перекрещиваясь, смотрит жалостливо и всю дорогу что-то под нос себе шепчет. Иван за ними поспевает. И двери хлопают громко, от чего Захарова пугается, всхлипывая вновь. Георгий на неё смотрит с улыбкой, подходит ближе, за подбородок хватая. — Ушли демоны? — Она из меня всё выбила, — еле говорит Кристина на последнем издыхании. А мужчина усмехается. В приоткрытый рот пальцы засовывает на мгновение, так же быстро убирая. Хмыкает, качая головой. — Вот и отлично, — и он уходит, ничего не говоря. А Кристина таблетку покорно проглатывает, чувствуя на языке горечь. Как только дверь закрывается, начинает реветь. И понимает, что всё тело болит до невозможности, так сильно, что она даже встать не может. Она гематомы чувствует каждой клеточкой тела. И тихо-тихо всхлипывает, задыхаясь от боли. Ей становится по-настоящему страшно. *** Елисавета весь день прячет слёзы. Украдкой поглядывает на службе на людей, дрожит, к Оле тянется. Ходит, словно в воду опущенная, вхлипывает себе под нос. А потом её Матушка на второй этаж зовёт. Там комнатушка есть — неприметная, маленькая, где лишь кушетка старая и чётки остались. Она шёпотом Матушке: — Не хочу. Убивать его не хочу. А та замахивается, волоча по лестнице. Яростью заходится, слюной брызгается. — Паршивка! Непутёвая, как и мать твоя, ничего в мир доброго не принесёшь! — и за шкирку тащит. А Оля, что эту картину замечает, подбегает обеспокоенно. — Ольга, помогать будешь, — и девчонка плачет крупно прямо на людях, пока её по лестнице волочат. И содрогается в конвульсиях, на людях, позоря всю общину. — В подоле тащить вздумала! Да в тебе ни Бога, ни света, — кричит ей Матушка, пиная, — и мужа нет! Чему это отродье научишь? А Лиса ревёт. Слушает, кивает, заходится в истерике. Права Матушка — непутёвый у них род. И в мир приносить надо счастье, а Елисавета лишь отродье может. Её швыряют на ту самую кушетку. А Оленька рядом, за руку хватает, на корточках около неё усаживаясь. И шепчет тихо, чтобы та успокоилась. — В зубы, — кричит Матушка. И швыряет Елисавете деревяшку, прямо попадая по животу. Та от боли морщится, но ничего не говорит, лишь пугливо смотря. А Ольга жмурится, выдавая: — Как же без наркоза, Матушка? — Не заслужила она наркоза! Пророк её наркозом был, так она предала все святы свои! — женщина руки обрабатывает, инструменты все. Обильно выливает спирт чистый, окуная незамысловатые крюки. И руки полощит, аж до локтей. — Руку мою бери, — шепчет Оля на ухо девчонке, что от страха уже плачет. И та берёт, смотря в голубые и светлые, полные сожаления, глаза. А Матушка без слов ей ноги, как надо, устраивает, белье снимает и обрабатывает нижнюю часть тела. Елисавета морщится, ерзает, а Матушка смотрит грозно, исподлобья. — Деревяшку в зубы бери, кому сказала? Только шикни, позорница. И та берёт. Зажимает меж зубов, пялясь отчаянно и молясь про себя. Чтобы больно не было. А Матушка перчатки надевает, усаживаясь поудобнее. И крюк огромный берёт — металлический, тяжелый. Лисе кажется, что это для чего-то другого. Ей гинекологическим зеркалом делают больно сперва. Она шипит от боли, ёрзает и воет, а ещё руку Олину сжимает. Та глаза прикрывает, потому что смотреть на это уж точно не сможет. — Хватит! А Матушка долго возиться не хочет. Ощупывает матку изнутри, заставляя девчонку сжаться до хруста костей. И инструментом делает больно так, что Лисе кажется, будто деревяшка вот-вот сломается. Она воет. Так громко кричит, что у самой барабанные перепонки как будто лопаются. А Оля плачет, видя, что та почти отрубилась. — Нет, пожалуйста, хватит. Матушка ей больно делает. Очень больно, остервенело вышкребая стенки, будто нарочно грубее, чем следует. Всё кругом в крови, и по ногам течёт тёмная жидкость на пару с кусками кожи. Лиса почти отрубается, не зная, как боль эту вынести. А Матушка лишь кричит: — Тихо, бестолочь! Молчи. Как ноги раздвигать — так умеем! И наверх, на раны и боль, спиртом обрабатывает. И у Елисаветы тошнота подбирается, боль в сердце, ненависть ко всему живому и тихое смирение. Её потом Оля на руках в комнату несёт, потому что та идти уж точно не может. Плачет вместе с ней, гладит по голове и предлагает обезболивающее из Кристиной сумки, но та отказывается. Она лежит, ничего не говоря, только головой вертит, плачет и пошевелиться не может. И молится за усопшее дитя. У Елисаветы мир рушится — ей кажется, что ходить она никогда не сможет. Боль такая невыносимая, что изредка она впадает в бред, не спит, но и не в сознании. И Оля рядом, пока Матушка их не навещает: — Отреченницы, Ольга, работают до поздней ночи. А непутёвых не лечат. И та уходит покорно выполнять службу перед Богом. *** Елисавета так два дня лежит. И на второй уже даже может встать — заживает быстро. Она лишь до туалета кое-как доходит, а потом плачет от боли, молясь параллельно. У неё ноги подкашиваются раз за разом и лицо бледное. Матушка, что проведывает её в обед, принося суп, выдаёт возмущённое: — Страдай, страдай! Сдадим тебя в казённый детдом, там тебе Бог не поможет. Может, и в подоле заодно принесёшь, как и хотела! А девчонка лишь плачет, ничего не говоря, и есть нехотя. Лежит беспробудно, в стену смотрит и думает, что убить себя — грех, но такой искуссный, что ей бы не выдержать. А на третий день ходит уже лучше. Вовсе не болит почти, иногда только рана отдаёт остротой. Она передвигается медленно, но, всё же, делает это. И спускается к завтраку, пропуская службу. А потом в подвал идёт с супом. Заходит аккуратно, видя Кристину, что моет стулья по-обыденному. У той тело всё болит, она еле передвигается тоже. По телу раны, а Лиса крест выжженый замечает, тут же усаживаясь и аккуратно касаясь. И смотрит с сожалением. Сломанная, несчастная и почти мёртвая будто. — Ты не приходила, — шепчет Захарова, опуская взгляд. — Не могла, — так же шёпотом ей отвечают, а Кристина кивает, — ты ела что-то? — Оля приносила. — Я тоже принесла. Поешь, — и гладит осторожно, боясь посмотреть. А потом, спустя пару минут молчания, выдаёт, — Изгнали бесов? У Кристины болью отдают рёбра. Она вздрагивает, кивая, закусывает губу, почти плача. — Да. Теперь чистая, без Дьявола. Сам пророк сказал. — Вот видишь, — наивно шепча, с улыбкой и детсткой глупостью выдаёт та. — Лиса, — хрипит Захарова, поднимая глаза, в которых застыли слёзы, — ты не знаешь, что с мамой моей? — С ней все хорошо, — по-доброму отвечает девчонка, подсаживаясь ближе, — недуг её скоро заберёт и она мучится перестанет. А у Кристины на секунду останавливается сердце. Она неверяще распахивает глаза, по щелчку пальца запаляясь яростью, смотрит неотрывно и что-то выискивает на чужом лице. — Что? — отчаянно, хмуря брови и подсаживаясь ближе. — Я помолилась, чтобы она в рай попала, Христина, — девчонка тоже слёзы, застывшие в глазах, сдерживает, — ей тяжело жить уже. — Тяжело жить? — От боли тяжело. Ей больно очень. И Захарова громко всхлипывает, ударяя кулаком прямо по стулу. А та за плечи её обнимает, сожалеюще смотря: — Не плачь, не плачь. Ей будет легче в мире ином, понимаешь? И боль закончится. Но Кристина не слышит. Она неверяще качает головой, рычит, и глаза злостные поднимает в истерике: — Это из-за тебя всё! — она Лису за грудки хватает, крича в лицо, тарелку с супом опрокидывает в стену и вся дрожит, — Если бы не ты, я бы давно её отсюда забрала! Её бы, блять, врачи вылечили! Сука! — Успокойся, успокойся, пожалуйста, — молит та беспощадно, пока её за рубашку к себе притягивают. — Сука, ради чего всё было-то, а? Она теперь там умирает, это ты, ты виновата, — цедит Кристина прямо в лицо, — влюбилась, блять, как дура, чтобы грешницей считали! И она плачет той прямо в лицо. А Лиса за ней, потому что боится до безумия, думает, что Христина с ума успела сойти. — Ты не влюбилась, Христина, это бесы, понимаешь? В тебе были бесы, — как мантру, быстро шепчет девчонка, — Так не бывает. Не бывает такой любви! Надо с мужем. Как ты не понимаешь? — Да замолчи, ты, блять! Помолчи, сука! Это тебе плевать, что у тебя мамка сдохла, что в тебе, блять, человеческого? — она её ещё ближе притягивает, ещё сильнее сжимает. Пока девчонка плачет. А Кристина ей пощёчину даёт, от чего та пытается увертеться и из хватки выбраться. Но не выходит ничего, Захарова лишь руки её перехватывает, с силой сжимая запястья. — Ты за упокой её помолилась? Не за здоровье, а за упокой?! — и слёзы катятся по исхудавшему лицу. — Чтобы она не мучилась! — хрипит девчонка, плача уже навзрыд. — Мучилась? Из-за кого она, блять, мучается? Из-за Бога твоего, Лиса, это он ей болячку послал! — Христина, — на последнем издыхании издаёт та, моляще глядя. — Не называй меня так! Это ты раба Божья, а не я! — Кристина запаляется ещё больше. У неё самая настоящая истерика. Она себя не контролирует вообще, у неё руки дрожат и глаза застелены болезненной пеленой. А сердце от злости бешенно стучит. Девчонка вырваться пытается. Изо всех сил, но её удерживают в мёртвой хватке, не давая даже нормально вздохнуть. — Тебе надо, Лиса, чтобы тебя, блять, Бог трахнул. Ты, сука, нихуя не понимаешь, мразь, — и Кристина так громко кричит, что у неё лицо от гнева будто сейчас лопнет, — до тебя просто блять ничего не доходит! — Что ты такое говоришь? — испуганно кричит девчонка, вздрагивая. — Говорю, что ты Божья шлюха. Мужа хочешь? Мужа, блять, хочешь? А Елисавета опускает голову, молясь шёпотом про себя. И её валят за то, что она не отвечает, валят к ножке столе, удерживая за грудину рукой. Кристина крест, что так и валяется все эти дни на полу, берёт. И ударяет сильно по ноге. — Вот тебе покаяние, — цедит она, пока плачет. И так сильно держит девчонку, что не видит, как у той синеет кисть. Она её юбку поднимает наверх, пока та противится и одними ногами пытается вырваться. Без умолку кричит, плачет сильно, пинаться пытается. А Кристина в истерике своей бьет её по ногам, по коленям, почти ломая кости. — Это я так бесов изгоню! Ты ж хотела! И стягивает бельё одной рукой. Удобнее хватку правит, с остервенением локтём добивая последние выдохи, к шее прикладывает. И кричит, красная вся: — Бог тебя трахнет, Лиса. Как ты и хотела. Она без раздумываний ножкой креста ведёт по половым губам, и не слышит, как та орёт безудержно: — Пожалуйста, нет! Господи, пожалуйста. Лиса плачем заходится. А когда чувствует, как в неё входят холодным металлом, разрывая на части незажившие раны, пытается выбраться из ловушки со всех оставшихся сил. Только сил не хватает. Кристина ей шею прижимает так сильно, что она начинает задыхаться. — Пожалуйста, хватит! — безудержный крик, вой, рёв. Кристина остервенело вбивается крестом в худощавое тело, видит кровь, что течёт по ногам, и начинает слышать её крики. Крови так много, что это приводит в чувство. И Захарова, наконец, понимает, что делает. И тут выходит, роняя крест на пол. И отпускает девчонку, тут же гладя по голове. А та перевешивается всем телом, и тут же падает на руки, оказываясь на коленях. И от истерики задыхается. — Я не хотела, я не хотела, Лиса, — она пытается погладить спину, смотрит, не веря, что сделала. А та шугается, тут же кое-как отползая. Вскрикивает от боли, которые приносят движения. И теперь уже она ничего не слышит. — Прости, прости меня, — Захарова около неё плачет, гладя по голове, ревёт, заходится истерикой и стоит на коленях. Елисавета из истерики выходит. Смотрит печально, будто с насмешкой и ненавистью одновременно, и лишь хмыкает. — Что ты, Кристина, уныние — большой грех.