Гнев разума

.. Блики плясали по витым серым стержням, будто сросшимся с двумя человеческими — мужским и женским — силуэтами, одинаково склонившихся над ним, молча смотревшим на них невидящим взором. Нет, он видел. Видел уходящий вдаль подвесной мост, блестевший в алых предрассветных сумерках характерным графеновым блеском; видел лица людей, что-то говоривших ему; видел свои, но слишком чужие руки, за запястья привязанные стеганым кабелем к перилам; видел даже затерявшийся в тумане подлесок, застеливший соседний склон. Даже слышал, как журчит горная речка во многих сотнях метров под металлическими шпалами. Но не верил. Ибо не могло этого быть. Ибо он слишком хорошо помнил, что случилось. Ибо слишком сильно выбивалось все это из его картины мира. Ибо не мог он выжить. Женщина, человеческая женщина. Существо с планеты далекого желтого карлика, склонилось над ним, наконец, отстегнув цветастый платок с нижней половины своего лица. На несколько секунд его безжизненный взгляд пересекся с ее слишком умными для аборигенки глазами, на несколько секунд он замер, рассматривая типично негритянские черты, и, искривив губы, сплюнул вниз, на окованный металлом ботинок с высоким голенищем. Стоявший за ее спиной что-то выкрикнул в гневе, но мигом умолк, увидев раскрытую пятипалую ладонь негритянки, лишь положил руку на что-то слишком сильно напомнившее пробудившемуся составную часть винтовки. "Цевье? — подумал он, — Нет. Странно", — голова пленника наклонилась, но пальцы, слишком цепкие для женщины, вздернули ему подбородок. — Такеши, — донесся приятный голос. Голос, какой ожидаешь услышать скорее от практикующего гипнотизера, чем от дикарки. Он резко дернул головой, по интонации поняв, что обратились к нему. И лишь теперь осознав, что ему казалось чужеродным в этой цветовой гамме, в этих руках, в этом теле, наконец. Оно было человеческим. Паника захлестнула его. "Я не Такеши! — чуть было не прошипел он, изо всех сил вскакивая на ноги и тут же сперва падая на колени, а затем — ничком, — Я — не Такеши!". Он заорал от боли, сковавшей тело, от жара, заменившего прохладу горного утра. Он больше не видел ни двух блестящих шпал, ни журчащего внизу ручейка. Он вновь видел ее, низкорослую протеанку, замершую на фоне исполинского города, вцепившуюся в подлокотник балкона обеими руками, словно боящуюся сорваться вниз. Словно боящуюся рухнуть в нескончаемый поток летательных аппаратов, пролетев между, словно стеклянных, витых перемычек меж зданиями. И, хоть он и понимал, что силовые поля, даже выкрученные на минимум, не позволят случиться подобному, внутренне содрогнулся бы, если бы не знание, что получил он сегодня. Неожиданный порыв ветра, породив фиолетовую полигональную рябь, взметнул полы ее полупрозрачной, состоявшей из множества полотнищ одежды. Она обернулась, едва заметно вздрогнув, когда поток воздуха выдуло обратно. Две пары глаз с двойным, осьминожьим зрачком, требовательно уставились на него, а пространство вокруг немного поплыло, постепенно принимая ярко-синие оттенки. Мужчина мысленно усмехнулся, глядя, как ее губы искривляются в улыбке, тут же исчезнувшей, как четырехпалая рука расслабляется, не довершив определенный жест. - Архаис? — произнесла она гулко, сухо, с двойным эхом отразившимся от стен скупо обставленного кабинета. - Мертв, — ответил он, медленно направляясь к плетеному бежевому стулу, отметив, как едва-едва дернулась она при виде подворачиваемой, прожженной ноги, все еще дымившейся, ровно как и изборожденная глубокими полосами кираса его пластинчатых доспехов. Плюхнувшись вниз, в тут же подстроившееся под него сидение, и аккуратно, насколько это было возможно с подобными повреждениями, поставив рассеченный, навсегда окрасившийся в цвета радуги шлем, до того покоившийся на сгибе локтя, протеанин ответил, тщетно постаравшись не зайтись в приступе кашля: - То, что идет. Нам не остановить. Архаис, — коричневая, будто ржавая перчатка коснулась губ владельца, но лишь дополнительно распорола их, так и не утерев выступившую кровь, не скатившуюся на серый, подсвеченный пол только благодаря собеседнице, вовремя подставившей рукав собственной одежды, и теперь молча смотревшей на его обожженное лицо. Он все же усмехнулся, поняв ее мысли: - Не переживай. Верхняя пара глаз мне мешала. Архаис был предвестником. Они идут. И у нас нет оружия, чтобы их остановить. - Жнецы? О, Великий Аттрактор, я надеялась. Горгах, прошу... - Что с "Девятым Валом"? — перебил он ее, попытавшись подняться. И вновь пространство разрушилось. Вновь облетело, подобно чешуе, соскобленной ржавым, поломанным ножом с трупика рыбы. Мир померк. Бот сильно тряхнуло. Всех, находившихся внутри вжало в сидения, а тени стали нестерпимо четкими — то в огне противовоздушной обороны утонул очередной клин Жа, до того растерзавших точно такой же десантный транспорт. И он был готов поклясться, что слышал, как стонут их кибернетические тела. Рывком, с противным хрустом вправив шею, Горгах вдавил две кнопки, погрузив салон в полумрак аварийного освещения, заставив захлопнуться десяток продольных прорезей, лишив товарищей возможности созерцать мегалитические руины родного города. Единственное уцелевшее веко закрылось, пока протеанин шептал литанию за упокой погибших, и, принявшись по выработанной годами привычке проверять амуницию, посмотрел вперед, на юную азари, что явно храбрилась, теребя в руках такой же четырехствольный «рельсотрон», что и у него. — Как зовут? — заглянув в пронзительные голубые глаза, спросил мужчина. — Рядовая Си! — стараясь перекричать шум двигателей, гул ветра, разрывы и стрекот орудий, ответила та, стараясь не глядеть на лицо командира, кто как никто другой прекрасно понимал причину подобного поведения — вряд ли зрелище трех пустых глазниц и пульсирующего в такт дыханию прямоугольного зрачка единственного глаза на фоне коричневого белка и полного отсутствия радужки, можно было назвать приятным. — Держи! — отвязав, он протянул кармашек с двумя из трех запасных энергетических ячеек. — А вы? — смешно искривив щеку, на которой красными угловатыми символами был вытатуирован какой-то патриотический лозунг, прокричала девчонка. — Мне не надо! — сильнее, до боли в суставе изогнув руку, сказал, про себя думая: «Как же низко мы пали, кидая в бой детей «примитивов». Хотя, боюсь, враги уготовили им участь куда хуже» — Спасибо, — приняла подарок Си. «Без надобности, как же», — горько усмехнулся боец, прислонив скованную судорогой механическую руку к плечу, делая вид, что проверяет крепление ножа к доспехам, натянутых прямо поверх черной форменной куртки пилота. В своей способности в одиночку, без зарядов, с одним мечом драться против пехоты Жнецов, он не обманывался, ибо те, кто совершали подобное, не доживали до его возраста. И закрыл глаз, надеясь урвать хотя бы полчаса сна, не обращая внимания на постоянную тряску, и, наконец, задремал, лишь сильнее сжимая оплетку рукояти штурмовой винтовки, когда порции жара то и дело проникали в салон малого десантного корабля. Мерзкий писк, и короткий доклад, раздавшийся из прикрепленной к шее пластинке пьезоэлектрического излучателя заставил его резко поднять голову и, оглядев шестерых солдат, выглядевших немногим лучше его, подняться, ухватившись за впаянный прямо в потолок поручень. Четверо протеан, один из которых был ему практически ровестником, а другой годился во внуки, да две азари, когда-то обворожительных синекожих красотки с росшими на манер зачесанных назад человеческих волос костяными гребнями, а теперь — истощенные, изможденные молодые женщины, повторили его движение. Никто не говорил, не повторял слова задания. Все молча, в который раз проверили амуницию. - Готовьсь! Две! — прокричал Горгах, привычно уложив в два слова целый набор команд. Лишь сухие кивки бойцов были ему ответом. Глубоко поклонившись своим солдатам, вполне возможно в последний раз шедшим в бой, он подумал: "Только бы мы успели, Атамэ. Только бы мы успели". - Одна и две! - Сэр, в десяти метрах! Эр-семь! — прошипела рация. "Нет!" — Мысль. Жар. И визг. И стон сминаемого, подобно лотосу в струе огня, металла. Нестерпимый жар. И лицо Си, с вытекшими на щеки глазами, оплавленное, искаженное в немом ужасе, оторванное, улетевшее вниз, в провал вслед за черной, обугленной тушей хозяйки. И свист в ушах. И удар животом о перекладину. И иссиня-черные, подсвеченные прерывистыми линиями плазмы, разорванные небеса, застланные гигантской, антрацитовой тушей Жнеца, что, грациозно извиваясь, заходил на посадку, не обращая ни малейшего внимания на потуги противовоздушной обороны, расправляя множество коротких и длинных конечностей, крепившихся к каплеобразному корпусу. Красные молнии, плясавшие по оному. Нагретый ствол орудия, глядящий зобом прямо на него. И застеливший все алый свет. И боль. Нестерпимая боль. Горгах помнил фантасмагорию красок, своих и чужих воспоминаний. Помнил, как начал тонуть в безбрежном океане мыслей и образов, подобно едва научившемуся плавать юнцу, выброшенному в бушующее море, оторванному от спасательного плота. Он помнил, как барахтался. Он помнил, как исчезал, и помнил, как все его естество заполонило одно желание, одна единственная мысль: - Жить! И он пришел в себя. Их было двое. Два существа, взиравших друг на друга. Один — низкорослый азиат в черных брюках и майке. Другой — высокий, одноглазый протеанин, из голых участков кожи которого было лишь серо-зеленое, хищное, обожженное, сужающееся книзу лицо, искривившее прямые губы и расширившее двойные ноздри. Они были из разных миров и эпох, но все же они понимали без слов сложившуюся ситуацию. И знали, что лишь один должен выйти из этого светящегося круга, обрамленного склонившимися над ними деревьями. Мужчина и юноша синхронно коснулись пустых ножен. Синхронно — один стянул майку, а другой, сперва отстегнув исчезнувшую кирасу, расстегнул и сбросил черную военную куртку с белой шерстяной подкладкой, на рукаве которой виднелась нашивка с изображением пикирующей птицы, чуть ниже двух черно-красных угловатых символов. Горгах поклонился противнику. И они бросились друг на друга. .. Он вновь открыл глаза. Пошатываясь, встал сперва на колено, а затем и на ноги и, распрямившись, произнес, тщательно подбирая слова: - Где Рейлин?