Гнев разума

Сознание возвращалось к ней рывками, раз за разом окатывая новыми волнами боли. Но трудно было представить более счастливого человека, чем она в тот миг, когда ее скручивало, будто выворачивая кишки наизнанку. Только теперь она, наконец, поняла смысл слов того инструктора, некогда вещавшего перед аудиторией в сто сирот. Среди которых была и она. Сто сирот, из которых осталась лишь она одна. "Радуйся боли — ведь она говорит, что ты еще жив". И, раз за разом разлепляя тяжелые, словно налитые висмутом веки, лишь для того, чтобы вновь их закрыть, когда выхолощенный желтый свет клиньями врезался в сетчатку подобно протуберанцу, калечившему грунт очередной не защищенной магнитосферой планеты, она понимала. До нее доносились треск костра, скрип, и запах: мерзкая смесь крови, хлорки, спирта и дерьма. Только осознав, что оный исходит от нее, девушка запаниковала, принялась себя ощупывать до того безвольно лежавшими вдоль тела руками, наконец широко распахнув глаза, едва не закричала от вида массивного мужского силуэта, сидевшего возле костра. Язык огня на миг успокоил ее, выхватив из полумрака лицо ее брата, сгорбившегося и что-то читавшего в тонкой тетрадке. Изредка делавшего какие-то быстрые пометки доисторической шариковой ручкой. Но, едва она увидела ухмылку, столь чужеродно смотревшую со столь родного лица, как Такеши показался ей, закутанный в брезентовый, явно самодельный плащ, известняковым изваянием, вросшим в необтесанную каменную, покрытую мхом стену, вызвав стон, заставивший мужчину отвлечься и, запрятав инструмент письма, вместе с прошитой бумагой в большой нагрудный карман, перевести на нее взгляд, мигом усмиривший ее извечную паранойю. Ведь не смог бы кто-то иной, вселившийся в тело брата, смотреть на нее с подобным трепетом и заботой. Да и не стал бы спасать, пусть и от плодов собственного идиотизма. Горгах медленно поднялся, не разрывая зрительного контакта и, мысленно ругая себя самыми последними словами за проявленную слабость и недальновидность, приведшую к подобной ситуации, присел возле Рейлин. Ухватившись за край желтого спасательного одеяла, коим совсем недавно укутал раненную, произнес что то, дабы понять, в сознании ли она, видя, как от резкого звука его хриплого голоса исказились еще большей болью узкие карие глаза. Мысленно похвалив девушку за мужество, и, сам удивившись собственному же отношению, аккуратно откинул наполовину седую копну волос с ее истощенного, но все таки не лишенного некой инопланетной, азиатской красоты, татуированного справа сложной татуировкой лица сестры этого тела. Этого наивного идиота, совершившего по мнению бывшего протеанина за свою короткую жизнь ошибок больше, чем он за все два века войны. "Нет. Ты себе льстишь, мальчишка, — усмехнулся мужчина, — Пусть у тебя ошибок было меньше, но они были куда губительнее". — Терпи, сейчас будет больно, — произнес он, стянув с себя ремень, и откинув профольгированную тряпку с молодой женщины, на созерцании чьей наготы не раз, и не два ловил он себя. Протянув сложенный вчетверо пояс Рейлин, Горгах принялся рыться у себя в карманах, заставив себя перевести взгляд с маленьких, будто девчачьих грудей, на профессионально наложенный, пропитавшийся гноем, кровью и экскрементами бинт, шедший от узких облегающих джинсов до третьего ребра, мысленно еще раз сломав себе итак поврежденный день назад нос. — Неужели, — слабо прошептала "сестра", — Еще больнее, — и сплюнула вязкую, соленую слюну, отливавшую бордовым оттенком. Убрав неуместную ухмылку с лица и удостоверившись, что та закусила ремень, он вытащил блеснувший в свете костра, тут же наполовину оказавшийся в огне нож. "Но, черт побери. Как же она похожа на нее", — подумал мужчина, принявшись отсчитывать секунды, прогоняя ненужные воспоминания. — Неужели, еще больнее? — прошелестел отразившийся гулким эхом голос Атамэ, впрочем, не вызвавший никакой реакции у немолодого уже протеанина, продолжавшего раз за разом пытаться отжаться, но раз за разом падавшего на холодный, каменный пол. Без стонов. Без криков. Даже без всплесков в эфир, говоривших бы о той боли, что он испытывает при новой попытке заставить дряхлые, истощенные огнем и больничной койкой мышцы хоть как-то работать совместно с имплантированными электромеханическими узлами. Лишь оставляя на зеленом покрытии тренировочного зала длинные глубокие борозды механическими пальцами протезов. — Успокойся, — говорила она, но он не слушал, продолжая терзать собственное тело, — Да успокойся же ты! Хватит! Нежные руки ухватили его за голые плечи. Старик, тяжело дыша, рухнул без сил, но тут же, аккуратно повалив одетую в облегающий серый, будто сотканный из восьмигранных ячеек, поддоспешник, протеанку, сказал: — Что за прок от меня, как солдата? То же мне, “Особый Посланник Совета”, — улыбка слетела с прямых губ, впервые за десятки лет оказавшихся столь близко к его, а сама Атамэ, вернув ему его же кривую, презрительную усмешку, вмиг вскочив, отстранилась, выпалив: — Кончай жалеть себя, как какой-то подонок. Подумаешь, лишился глаз и руки с ногой! Мой дед… — Я знаю, что твой дед умудрялся… — перебил ее мужчина, тяжело поднимаясь, — …руководить Сектором из инвалидного кресла…, — приступ кашля прервал его, но он продолжил, — Заканчивайте читать мне мораль, доктор. Я уже давно не тот сопливый студент, коим было так легко манипулировать. - Но ведешь себя еще хуже, — втянула щеки она, отворачиваясь, но, не отходя, схватила визави за плечи, едва не свалив; он удержался лишь за счет на миг вспыхнувшего за спиной темно-фиолетового поля, — Дыра тебя затяни, Горгах, — четыре пары осьминожьих глаз будто желали проткнуть его единственное око, — Соберись уже наконец! Ты не имеешь права сломаться! Не сейчас, не когда они идут! Он молча заключил ее в объятия и, нарушая все нормы морали и все мыслимые «Законы Поведения», впился в губы, отпустив только когда дальняя дверь пиликнула, сообщив об открытии. — Что? — со смесью страха, гнева и облегчения уставилась на него женщина. — Я собрался, — коротко кивнул он, даже не стараясь прогнать головную боль. Зная, что это бесполезно, что даже самая современная фармакология спасует перед его травмами. И, прихрамывая, направился в сторону неожиданного посетителя, даже не накинув бесцветную, грубого покроя робу на голую, усеянную многочисленными ожогами грудь. Вошедший солдат, чье отсутствие боевого опыта выдавала слишком технологичная, во всем следовавшая букве устава экипировка, стушевавшись под тяжелым взглядом единственного пульсировавшего зрачка, выпятил вперед грудь, застыв со вскинутой кверху рукой и криком: — Сэр! — Вольно боец, — подняв согнутый в локте протез, и сжав его, Горгах ударил себя в левую часть груди, не сразу поняв, что сделал это механическими, увенчанными когтями пальцами. Продолжил, не обращая внимания на струйку черно-синей крови, — Доклад! — С Цитаделью потеряна связь, сэр. Вы просили... — Старик уже не слушал. Окутавшись фиолетовой дымкой, он сперва рванул к длинной, двадцатиметровой скамейке, шедшей вдоль всей стены. В три движения, ничуть не стесняясь посторонних скинул с себя серые, перевязанные проводом штаны. В ярком свете ламп засиял желтым блеском вольфрамовый протез ноги, переходивший в еще не зажившую плоть чуть выше колена. Одевшись в такой же подлатник, что был на Атамэ, он вылетел из тренировочного зала под испуганным взглядом последней, едва не сбив вовремя отпрыгнувшего бойца. — Действуй согласно плану, Ат, — было единственным, что успели они услышать. Он помнил тряску десантного челнока, выбранного им вместо гражданской машины, ожидавшей хозяина на парковке монструозного комплекса казарм, больше всего напоминавшего отсюда, с высоты тридцати метров работу какого-то художника-кубиста, перед казнью налакавшегося ударных порций спирта, как любил шутить другой старик, давно уже обретший вечный покой в атмосфере местного светила. Пусть Горгах знал, что его летающий "конь" куда комфортнее армейского "кирпича", и даже немного быстрее, на тот момент был важен именно статус аппарата, ведь, пусть и имея права Посланника Совета, он не мог позволить себе нарушить правила дорожного движения, управляя двухместным гражданской посудиной в относительно мирное время, не то, что лететь по воздушной трассе, выделенной специально для военных. "Впрочем, скоро и здесь будет не протолкнуться", — подумал он, поймав себя на том, что, извернувшись, дабы не мешали ремни безопасности, созерцает исполинские, и далеко не всегда приятные глазу виды города, монументального свидетельства могущества его цивилизации. Как же он понимал Атамэ в тот миг, и как же, до никогда не проявляемой на людях дрожи он боялся того, что грядет из глубин космоса, как же он не хотел признавать, что вскоре все это, даже та, увиденная им сейчас по нелепой воле случая, улочка, на которой он родился и рос сотню лет назад, будет объято огнем и завалено трупами. Что вскоре здесь, как на дальних колониях Протеанской Империи, будет слышен лишь лязг гусениц, стрекот орудий и крики, иногда способные заглушить даже работу артиллерии. А в небесах будут стрекотать железные птицы. "Я не уберег их. Прости, Атамэ", — подумал Горгах, когда болезненный женский голос вырвал его из порочного круга воспоминаний и самобичевания. Мужчина вновь отвесил себе мысленную пощечину, и, осознав, что несколько минут просто, без движения, смотрит на мерно вздымающуюся и опускающуюся грудь "сестры", чуть ниже которой виднелся чистый, аккуратно наложенный бинт, доходивший до облегавших крутые бедра джинсов, резко, куда резче, чем следовало, накинул на нее одеяло, в блестящем покрытии которого отразилось его новое, человеческое лицо. Лицо, уже обзаведшееся сломанным, практически раздавленным в двух местах носом, и длинной рваной раной, что, пересекая всю левую щеку, уходила выше, разрезая копну давно не мытых черных, как уголь волос. — Я уж думала, — откашлявшись, просипела Рейлин, невзирая на боль улыбнувшись, почти так же криво, как он еще полчаса назад, — Что ты любишь меня. Очень-очень. — Я — твой брат, — сам не понимая почему, ответил Горгах, — Брату положено любить сестру. — Не.. так. — Взгляд бывшего протеанина заледенел, пока он пытался понять смысл сказанного, — Не как брат. — Понятно, — усмешка едва вновь не вылезла на покрытые кровоподтеками губы, — Говорить с таким ранением не стоит. — Умеешь ты успокоить, — задрожав, произнесла девушка, — Но хоть буду знать, что ты не запал на меня. А то.. хе… — Что —”хе”? — не понимая, из-за чего вдруг стал столь разговорчивым, произнес Горгах. — Кто такая эта Атамэ? — Я вслух сказал? — уточнил бывший солдат, внутренне зашипев и неимоверным усилием воли заставив себя замолчать. — Да, — Рейлин, уловив что-то в его взгляде, сглотнула, не решившись продолжать, но спросила с утверждающей интонацией, — Что же тебя так изменило, Так? Что? — и напряглась, насколько хватало сил. — Ты ведь тоже далеко не та маленькая девочка, раздающая глупые обещания. — Ответь. — Спи, — сказал Горгах, поправив одеяло и, обойдя костер, подкинул в огонь невесть откуда взявшиеся в пещере дрова, усевшись напротив девушки так, чтобы всегда контролировать извилистый вход. Руки, подхватив винтовку, автоматически отстегнули магазин, проверили патронник, и принялись копаться во внутренностях оружия. — И все-же? — Война, — коротко ответил старик в молодом теле аборигена, не замечая, как проваливается в транс от методичных, въевшихся в мышечную память действий. — А это значит — война? Я правильно вас понял, Посланник? — надменно ощерившись, и растягивая слова, произнес рослый, куда более массивный протеанин в шикарных, расшитых серебряной нитью одеждах, до того слушавший Горгаха, откинувшись на спинку кресла, а теперь опершийся подбородком на сплетенные пальцы, сверля взглядом его, так и не успевшего нацепить хоть что-то поверх поддоспешника. Старик, в очередной раз осмотрев слишком роскошный, по его мнению, слишком избыточно роскошный кабинет, отвернулся к окну. — Нет, — раздался спокойный голос, — не война. Грядет истребление, Консул. Наше истребление. — Да за такие речи! Тебя! — вспылил собеседник, едва не ударив по вырезанному из какой-то редкой породы дерева столу, — Невзирая на все твои полномочия! Я уничтожу! За подрыв! За подрыв моей власти и авторитета! — Вашей власти, — криво усмехнувшись, произнес Горгах, в жесте высочайшего презрения скрепив руки с спиной, не обращая внимания на вбежавшую внутрь охрану, — Нет Вашей власти, Анера. Есть лишь власть Протеанской Империи и Совета. — Охрана! Он выжил из ума. Космическими ужасами хочет возбудить волнения среди населения! Немедленно убить! — Отставить. Не будьте столь наивны, юноша, — все так же спокойно, даже не глядя на три дула портативных рельсовых орудий, каждый из которых был способен распылить его на фотоны, сказал Посланник Совета, — А вы, солдат, — державший его на прицеле, пылавший бледно-синим огнем искажений, боец, стушевался, и принялся метаться взглядом от одного облеченного властью разумного на другого, очевидно, не понимая, чьим приказам следовать, — Организовать мне связь с орбитой. Немедленно! — Да, сэр, — кивнул тот, все еще не опуская "рельсы", и, спустя минуту, коротко отрапортовал, едва сдерживая панику в голосе, — Мы потеряли связь с четырьмя спутниками, но Вы.. Вы должны это видеть. — Вывести. Посмотри, Анера, к чему ведет закостенелость. Но солдат не успел мысленно приказать проектору создать голограмму по середине кабинета. Гул, будто исходивший из самого сердца планеты, прервал его. В ярких, солнечных небесах зажглись миллионы новых светил, своим расположением явно подсказав Горгаху, что то за один миг сгорел весь Седьмой Флот Охранения. А затем все померкло, на исполинский город упало столь же гигантское, хоть и порванное в клочья пятно мглы. Надсадно завыла тревога. Модифицированный глаз отследил то, как с разорванных, подсвеченных жуткими цветами небес, рухнули первые многорукие тени. "Все, как и говорил Архаис", — словно в тумане подумал Горгах, заворожено глядя, как они, грациозно уходя от потоков ионизированного воздуха, испускаемых автоматически сработавшей системой противовоздушной обороны, ввинчиваются в грунт, снося целые кварталы мощнейшей кинематической энергией, и, очевидно, искажением реальности. Потом, вспоминая это, он будет содрогаться от каждого их удара, но сейчас, не имея права позволить себе подобное, он лишь прорычал, перехватив управление кабинетом и закрыв все защитные заслонки, отрезав ошарашенного Консула и троих солдат от зрелища начала уничтожения их вида: — Протокол эр-пять! Солдат, "рельсу"! Ты — со мной! Остальные — охранять идиота! И побежал по осветившемуся зеленым аварийным светом, дрожащему под ногами коридору. Солдат возле него что-то кричал, но старику не было ни малейшего дела до душевного состояния бойца — он и сам прекрасно видел сквозь отключавшиеся одна за одной камеры наружного наблюдения творящийся снаружи ужас, даже в общих чертах знал обстановку. Знал, что уже сгорела вся истребительная авиация. Знал, что две трети Гарнизона Тессии, семнадцать сотен тысяч разумных, не внемлевших его приказу, уже мертво, или умирает под завалами. Знал, что по его вине они проиграли войну, даже не начав оную. Но, видя, как рушатся мегалитические здания, как проваливаются акведуки, как огненный шторм поглощает панически улепетывающие гражданские машины, он понимал, что не сдастся. Что никогда врагу не сломить его волю к сопротивлению. И молил богов, в которых никогда не верил, на пару с Атамэ предпочитая в особо эмоциональные моменты поминать "Великий Аттрактор", дабы на стоянке ботов остался хоть один малый десантный корабль. "Ошибка. Ошибка за ошибкой. — думал он, пробежав два десятка створок и, наконец, дорвавшись до ангара, — Ладно. Нет времени. Соберись." Он смутно помнил, как залетел в едва не разрезавшие его напополам люки МДК "Баир", как отдал команду на взлет ошарашенной разношерстной толпе бойцов, уже закрепившихся в креслах и готовившихся ко взлету. Как экстренно, невзирая на тряску летящей и постоянно избегавшей проносившихся мимо лазеров и пучков плазмы посудины, принялся упаковывать искалеченное тело в аварийный комплект брони. Но, зато он четко помнил, как сквозь обзорные щели впервые вживую увидел Жнеца. Массивная, каплеобразная, изрытая молниями, иссиня-черная туша, растопырившая десятки конечностей по всему телу, могла бы показаться карикатурной, нарисованной ребенком, едва освоившим средства 3d-моделирования, если бы не была столь реальной. Если бы не стояла среди руин торгового центра, рухнувших прямо на еще минуту назад прекрасный застекленный заповедник. Если бы не тела животных и протеан, разбросанные вокруг нее. Если бы не колонны сгоревших танков. И если бы не жуткий, потусторонний скрежет, смешанный с воем. Он помнил обжигающий огонь стимулятора. Помнил, как они, лишь благодаря мастерству пилота и воли богов, не иначе, не погибнув под обстрелом противника, пробив люк охлаждения, оказались внутри здания, чудом уцелевшего среди окружающего хаоса. Помнил долгий полет по туннелям. Помнил огромное пространство ангара, забитого сотнями разномастных летательных аппаратов. Помнил лица двух сотен азари, выстроившихся перед опаленным корпусом бота, помнил, как смолкли все их шепотки, когда опустилась аппарель, открыв его единственному глазу вид на четкие коробочки. Помнил, как быстро спустился вниз, на весь следующий день позабыв о фантомной боли. Помнил, как произносил короткую речь, пытаясь ввести молодых еще девчонок в курс дела и настроить на предстоящую битву. "Может, Атамэ, ты и была права, может, они и вправду не готовы", — подумалось ему, когда одна из многих синекожих красоток, судорожно сжимавших винтовки, на миг замерла на аппарели одного из десятков ботов. "В любом случае, они — будущее нашей Империи. Пусть мы падем, пусть погибнут эти азари, но их вид уцелеет. А может, и нет. Но, в любом случае, у меня больше нет оперативного резерва. Это – моя ошибка." Губы его искривились от боли, стоило ему мысленно связаться с остальными высшими командирами, все еще остававшимися в живых. Телом он взбегал по аппарели. Садился, принимаясь за управление МДК частью сознания, но разумом он был не здесь, не в трюме "Баира", фонившего страхом девушек, синхронно охнувших, когда надетые согласно приказу шлемы, зафиксировавшись на тонких шеях посредством миллиардов нанотрубок, принялись за синхронизацию сознаний. Разумом он, целый, одетый в парадную черно-красную форму Протеанской Империи, восседал за тактическим столом в обществе еще троих высших офицеров и господина Анеры. "Надо было убить его", — с сожалением подумал Горгах, наконец справившись с винтовкой, и вложил наполовину пустой магазин в приемник. Хотел было передернуть затвор, но, испугавшись разбудить завозившуюся в, и без того беспокойном сне Рейлин, аккуратно положил орудие убийства себе на колени, так и не сумев поставить на предохранитель. "Надо что-то делать, — пронеслось в его сознании, — она не протянет и недели. Нужна квалифицированная помощь того, кто знаком с людской физиологией. И не по остаточным воспоминаниям тела." Кривая усмешка вновь исказила губы, когда он вспомнил лицо ее брата. Настоящего брата. Горгах глубоко поклонился противнику. И они рванули друг на друга. Человек был силен. Молод, он хотел жить. А протеанин — слаб, стар, и преисполнен страха смерти. Но все же он одолел его. Взял в захват поведшегося на обманку юнца. Продавил его волю своей, пусть и отравленной паникой перед небытием. Их взгляды — ярость в глазах Такеши, и страх в глазах старого солдата, вновь пересеклись. И, хотя Такеши бил его, с каждым ударом лишая частей личности, физически откалывавшихся и исчезавших легкой дымкой, очертаниями похожей на визуализированные события той памяти, что он забывал, в окружающем тумане, но его удары становились все слабее и слабее. Деревья все сдвигались и сдвигались, хрустя ветвями. Наконец, взгляд Такеши помутился, став обреченным, но Горгах, дернувшись, будто что-то осознав, резко отпустил упавшего на вязкую, серую жидкость человека. Деревья разошлись, вновь открыв фрагмент серых небес. Полил косой дождь. Протеанин отшатнулся, не веря, что, пройдя жуткий путь, отправив лично и приказами в забытье тысячи разумных и миллионы хасков, пережив такое, от чего согнувшийся, судорожно глотавший воздух мальчик, сломался бы тысячу раз, он мог превратиться в столь жалкое создание, цепляющееся за жизнь любой ценой. Даже не в своем теле. — Зачем, — вслух произнес он тогда, частью сознания отмечая, что наслаждается потоками влаги, впервые за долгое время ниспадающими на него, — Это мне не нужно. Я молил богов, богов, в которых не верю. О смерти. Но теперь, оказавшись там. Я боюсь. — Кто ты, мать твою?! — прорычал азиат, вставая на колени. — Не имеет значения, боец, — руки, живая и механическая застыли на груди, прикрытой тонкой, испачканной тканью грубого пошива робы с развязанным воротом. Такеши, упав на четвереньках, ошарашено уставился на глубокий, как у вскрытого трупа шрам, шедший через все горло его врага. — Я молил о смерти, понимаешь?! — жилистая четырехпалая ладонь мигом подняла практически ребенка в воздух, поставив на ноги, — Да поднимайся ты, наконец! Живи! Мне не нужна эта жизнь! Мне не нужна никакая жизнь! Особенно в теле драного аборигена! Горгах помнил, как перешагнул через светящийся порог, ощутив под босыми пальцами живой ступни траву, откуда-то зная, что исчезнет, если поступит именно так. Но, вопреки ожиданиям, он лишь открыл глаза, видя, как срываются со шпал капли крови, одна за одной падая в журчащую в сотнях метров под ним горную речку. Он моргал и пытался понять, что случилось. Пытался осознать, почему он помнит обе — и свою, и людскую — жизни, как одну, пусть и разную по яркости и углам восприятия. Встал сперва на колено, затем, пошатываясь, полностью. Расправил затекшие от неестественного положения плечи. И произнес, глядя в лицо тщательно прятавшей изумление за игривой полуулыбкой негритянки: — Где Рейлин? Амбал, стоявший позади казавшейся в сравнении с ним миниатюрной женщины, крикнул сквозь зубы какое-то ругательство, но, увидев поднятую, затянутую в перчатку ладонь, замолк, лишь сказав: — Ты уверена, Куэл? — Да, — раздался гипнотический голос аборигенки, заставивший его удалиться. — Где Рейлин? — дождавшись, пока широкая спина исчезнет за креплением моста, повторил Горгах, по моторике, по обманчиво-медленным движениям визави распознав в ней очень хорошо тренированного бойца. Бойца, коего он не смог бы одолеть даже полтора века назад, будучи простым командиром когорты, не то что теперь, в теле "жалкого идиота". Пожалуй, лишь до того злополучного боя с Архаисом, будучи на пике своей формы, он не оставил бы ей шансов. А так, наверное, и искажение пространства, вряд ли спасло бы его. — В безопасности, Так..еши. — пальцы Куэл задергались в определенном ритме. — Чего ты хочешь? — не обращая внимания на все еще не остановившуюся кровь, четырьмя дорожками бежавшую по его лицу, спросил он. — Знаешь кто я так…кая? — Фальконер. Ходячая мишень, — ответил Горгах и, даже не взглянув на нож, неизвестно как оказавшийся в руках негритянки, и приставленный к его горлу, рванул вперед, насколько позволяли путы. Мигом убедившись, что все это — подвесной мост, хорошенькая негритянка и злобный амбал — лишь часть представления, дабы завербовать его, ведь она шагнула в сторону вместо того, чтобы лишить дерзкого пленника жизни. — Как и ты. Только, в отличие от тебя, не цепной пес Протектората. — Тебе известно, что это уже не так. — О да, иначе ты бы лежал там. Четыре, — смеясь глазами заявила аборигенка, — Хотя нет. Скажи мне. Что отнял у тебя Протекторат? — Все, — прекрасно зная, чего ожидает говорившая, коротко ответил Горгах, вложив в речь дозированную порцию ярости. Нож вновь оказался возле него, но на этот раз острие смотрело в грудь. Он, изображая с трудом подавляемый гнев, посмотрел на Фалконер. Два движения — и стеганый кабель пролетел между шпал, тут же унесенный ветром. — С чего такое доверию к врагу, Фалконер? Неужели ты думаешь, что я настолько наивен? За твою голову мне ведь простят даже уничтожение Сектора, — поняв, что она заметила оговорку, и теперь анализирует, он криво усмехнулся, — То есть своего отряда. Никто не верит предателям. — Тебе не захочется меня предавать, — повернувшись спиной и зашагав едва ли не строевым шагом, заявила она. И Горгах, заметив, что даже будучи представителем совсем другого биологического вида, пусть и бывшим, воспитанным в обществе, где любые межрасовые взаимоотношения подобного плана карались смертью, вожделеет, спрятал улыбку, согласно кивнув — не будь у него опыта, он мгновенно бы поддался нейролингвистическому программированию, превратившись в послушного, но уверенного в своей свободе воли раба, для которого даже родственные связи уши бы на второй план. Размяв ладони, он последовал за ней. — Кстати, утрись, — произнесла Куэлкрист, удовлетворенно кивнув, когда он, не сбавляя темпа, вытерся собственной футболкой. Осознание того, что Рейлин не дышит вырвало его из воспоминаний. В одно слитное движение обогнув костер, он ударил девушку в грудь, там, где у людей должно было располагаться сердце. Затем, зажав ее нос и глубоко вдохнув, вдул воздух через ее губы. Вновь ударил. Зарычал. Ударил вновь. Повторил искусственное дыхание. И, лишь услышав тяжелый кашель, облегченно выдохнул, едва не сев прямо на костер. — Все же ты любишь меня, — отдышавшись, тихо произнесла девушка, — Далеко не как брат. — Шутишь — значит, будешь жить, — усмехнулся мужчина, вытирая выступивший пот, — Я планировал завтра идти в город. — Рейлин изумленно, сквозь пелену боли уставилась на него, — Но придется сегодня. Готовься. Через полчаса мы выходим. — Готовиться? Я даже ходить не могу. — Прости, привычка. — Горгах встал, принявшись паковать рассыпанные вещи в огромный, во весь его рост, сделанный из того же брезента рюкзак. "Прости меня, Атамэ, — подумалось ему, — Тебя я не уберег. Вас я не уберег. Но ее я спасу". И кривая усмешка от осознания того, что Фалконер все таки смогла его обработать и что, еще немного и желание служить сломает все мыслимые барьеры воли, сама собой выползла на разрезанное лицо. "Три месяца осталось. Не больше, — пронеслось в искаженном, израненном сознании, — Какой же, все таки, та тварь — хороший специалист по подчинению, раз даже меня смогла поломать. Да, я перенаправил субъект и отсрочил конец. Но не надолго. Отнюдь не надолго. Надеюсь, хоть ей нравиться в небытие".