Новенький, поцелованный солнцем

Штрих за штрихом, цвет за цветом. Хенджин водил кистью по холсту, вырисовывался портрет, темные волосы, веснушки. Он хотел загладить вину, подарить картину. В какой-то степени, первоначальный набросок подтолкнул их с Феликсом к знакомству. Время было позднее, Джин не садился за уроки с первого учебного дня. Он вытер крупные влажные кисти о губку, отложил. Пришло время мелких деталей: добавил коричневым крапинок поменьше, волоски, попавшие на лицо, выделил губы, вселил в изображение жизнь – поставил блики, такая маленькая деталь, но так меняет восприятие. «Готово!» — Хенджин отошел на метр, гордый своей работой, затем аккуратно накрыл ее полотенцем, которое уже пережило многое. Капли краски на нем уже не отстирывались, но он помнил происхождение каждой.       — Хватит на сегодня. — Он потянулся и лег спать, готовый к следующему учебному дню. Ему обязательно нужно извиниться завтра.

***

Феликс не пришел в школу, его место было пустым. Оно принадлежало ему всего день, но как же здесь теперь не хватало присутствия мальчика с картины. «Может, за голову хоть возьмусь», — Хенджин списал плохую успеваемость на нового товарища, затем схватился за телефон, зашел в "контакты". «Точно, у меня нет его номера, и в соцсетях его не найти.» Хенджин протерпел еще пару уроков, затем ушел, получив справку у медсестры, мол, не здоровится. На занятиях сфокусироваться не получалось, душил стыд. До чего может довести мимолетно брошенная фраза? «Сам виноват», — он накручивал себя, даже не зная наверняка причины прогула Феликса. Он пошел к футбольному полю одной из соседних школ, где в прошлый раз состоялась их прогулка в составе старшего, хулигана, новенького и его самого. Туда неимоверно тянуло, как оказалось после, не напрасно. Феликс был там, пинал старенький, протертый, грязный мяч, каждый удар так и кричал: "У меня нет навыков!". Хенджин подошел ближе, затаил дыхание.       — О, привет! — Феликс обернулся, встал в анфас, на его щеке красовался плотный бинт, накрест обклеенный пластырем-скотчем. Хенджин еще не решился спросить, «Опять нагажу.»       — Ты что здесь? — Он смотрел собеседнику в глаза, пытался уловить обиду. Только искренняя радость встрече.       — Не пришел, зуб болит.       — И бинт по той же причине?       — Типа того, — он отбежал на пару метров и бросил мяч, руками. — У меня там кусок льда был, уже растаял.       — Понятно. — Хенджин поймал. — В футбол ногами играют, дурак. — Положил мяч на землю, подошел ближе. — Покажи зуб. Феликс послушался, открыл рот. Джин аккуратно взял его подбородок, наклонил голову сначала влево, затем вправо, словно профессиональный врач. На месте, где должен был быть источник боли, зияла дыра. Зуба не было       — И где? — Он не отпускал лица друга.       — Потому и болит, — Феликс отвел взгляд, осмотрел поржавевшие прутья забора. — Мама пощёчину дала, переборщила.       — За что дала?       — Не предупредил, что задержусь.       — А должен?       — Обязан. Хенджин цыкнул, наконец убрал руку, вернулся к мячу. Далее последовала игра, названия у нее не было: что-то между футболом, волейболом, бейсболом и регби. Никаких правил, только эмоции. У Хенджина – злость, на себя, на родительницу Ликса; у противника – сметение, потерянность с перчинкой в виде боли. Чувства каждого отражались на игре. Хенджин бил четко, быстро, сильно, в конкретную точку и без доли сомнения, он не думал, почти что озверел. Феликс больше защищался от нападок, раз за разом пересекал все поле, кидая мяч в ответ, не прикладывал силы. Они выдохлись. Положили мяч на место, откуда его, на удивление, не украли, сели на зеленую поверхность, искусственное покрытие. Феликс достал бутылку воды, протянул Хенджину, тот отказался.       — Зуб, надеюсь, молочный был?       — Нет уж, мне не пять!       — Не давай себя больше бить, — Хенджин подковырнул поле ногтем. — И предупреждай, что в школу не придешь.       — Всех вас предупреждать надо, достали! — Он вскочил. — Ме-ме-ме, предупреждай! — Феликс задрал рукав толстовки, показал разукрашенную синяками руку. — Меня, прежде чем бить, никто не предупреждает! Хенджин замолчал, точнее, заткнулся, настолько шокировала эта информация. Феликса бьют. Это живое солнце кто-то посмел ударить, причем не единожды. В момент он почувствовал всю эту боль на себе, глаза намокли, после и щеки. Таковы чувствительные эмпаты.       — А ты-то чего ревешь? — Феликс вернулся на землю. — Ну-ну! Не реви! — Вытер тыльными сторонами ладоней соленые капли.       — Не реву, отстань!       — Ну побили меня раз-другой, сотый, да даже если тысячный. Жив же! — Он улыбнулся и легонько похлопал Хенджина по взъерошенным волосам.       — Отстань, говорю! Это я тебя успокаивать должен! Феликса, этого хрупкого мальчика, хотелось защищать. «Да он сам, кого хочешь, защитит!» — Хенджин осознал свою слабость, с чего он вообще заплакал? «За моей спиной не как за каменной стеной, а как за картонной!» — Прогульщик шмыгнул, заставил себя перестать показывать собственную безнадежность. Ветер подул на еще влажное лицо, оно стало липким, как пол от сладкого чая.       — Сейчас бы чайку попить! — Вырвалось из Хенджина не по теме. А может, вовсе и не вырвалось, сказал целенаправленно.       — Да-а-а, чай – это классно.       — Точняк! — Хенджин оперся на руку и подбежал к рюкзаку, перебирал его содержимое: учебники, учебники и еще раз учебники; достал полароид. — Вот, что у меня есть. Обещал же!       — Ой, сейчас нафоткаемся, мама не балуй!       — Ага, какой "мама не балуй"? Там всего десять снимков можно сделать. Больше нет у меня.       — Не всего, а целых десять! — Феликс выхватил фотоаппарат. — Так, как эта бандура работает? — Закрыл глаз и заглянул в каждое отверстие. Они встали в позу, с трудом, но им нужно было втиснуться в кадр. Щелчок. Из полароида вылез белый квадрат, пока без изображения. Страшно представить, каким выйдет Хенджин: красным, заплаканным? А вдруг он моргнул? Тогда они лишатся аж одной попытки, кто знает, каким счастливым мог бы быть потенциально запечатленный момент. Двое создали ладонями темный купол, теперь следовало посидеть так пару минут.       — Ты это, извини.       — Прощаю, Джинни, прощаю. — "Джинни", никто так не называл его прежде.       — Обижен был, значит, Ликси. — Он четко проговорил последнее слово, поиграл на струнах души, так горько, но Феликс все еще улыбался.       — Да не обижен я был.       — Ну раз запомнил, это что-то да значит.       — Я весь тот день помню! — Он поднял руки; "несколько минут", по его мнению, уже прошли. Хенджин последовал его примеру. Фотография проявилась. Над ней висели две тени, каждый видел в изображении что-то свое: Хенджин – пытался понять, насколько заметна его краснота, Феликс – удивлялся цветопередаче, такие теплые оттенки, в реальности-то совсем не так!       — Красота!       — Да, ты тот еще симпатяга! — Хенджин улыбнулся и потянул фотографию к солнцу.       — Мы оба те еще симпатяги! — Он протянул ладонь, получил заветную "пять".       — Я тебе на днях подарю кое-что.       — Буду ждать, Джиниус.