Новенький, поцелованный солнцем

Несколько месяцев назад.

Было около трех часов дня, Феликс вернулся со школы в хорошем распоряжении духа; учеба давалась на ура, отношения с одноклассниками и учительским составом были отличными.       — Привет, мам. — Он громко проговорил в пустоту коридора, с которым успел породниться. Уличная обувь оказалась на полке, его пара была единственная мужская, остальные – мамины, совершенно под разные случаи. Женщина, кажется, только проснувшаяся, вышла встречать сына, всмотрелась в освещаемое почти перегоревшей лампой лицо:       — Я вроде говорила, чтобы ты не ел за пределами дома. Тебе не нравится еда, которую я тебе предлагаю?       — С чего ты опять взяла, что я что-то ел? — Настроение улетучилось, будто его и не было вовсе. Феликс понимал: его мама права даже тогда, когда не права. За четыре года совместной жизни этот факт запечатался на коре мозга.       — Раз ешь, хоть бы следы подтирал, только все портишь, — Женщина кивнула на зеркало. Феликс посмотрел на себя, с усилием пытался обратить внимание на что-то кроме веснушек и папиных глаз; в уголках губ были крошки.       — Я всего лишь откусил кусочек.       — И у всех ты что-то откусываешь, люди думают, что ты у меня некормленный. — Она сложила руки на груди, ушла вглубь. — На весы вставай. Феликс выполнил поручение, цифры на табле приближались к реальному значению, с каждой десятичной частью становилось все страшнее. Показатель достиг "53,5". «Ну же, остановись», — пальцы рук скрестились, он зажмурил один глаз. Число перестало увеличиваться после пятидесяти шести килограмм.       — Наоткусывал на один с лишним кило, да кому ты врешь? Я не твой папашка. — Родительница задвинула весы пинком под шкаф, ожидала оправданий.       — Не трогай отца. По лицу прилетела пощёчина, жгучая, неожиданная. «Обычно в правую бьет, — Феликс потрогал место удара. — Ну да, стоило сказать, что меня трогать тоже не надо».       — Четыре года прошло, а ты по нему все грустишь. — Она посмотрела на свои ногти, в этот раз без маникюра. — Сколько не выбивай из тебя эту дурь, ничего не меняется.       — По-моему, это не я по нему грущу. — Феликс убрал руку с лица. Женщина повысила голос:       — Да я грущу оттого, что не я его прибила, что аборт не сделала. — Продолжение истории оба знали наизусть, как в сотый раз просмотренный фильм. — Знаешь, каково рожать от нелюбимого человека, а потом чуть не сдохнуть на койке? А все твой папаня, заставил меня вынашивать тебя, потом мы разошлись, и ради чего это было? У него ни красоты, ни денег...       — Выруби шарманку. Она притянула его к себе, взявшись за футболку, зашипела шепотом сквозь зубы:       — ...Потом я нашла любимого человека, но знаешь какова была причина нашего разрыва?!       — Ты не смогла родить ему ребенка.       — Хоть что-то ты помнишь, но толку от этого? —Женщина ощупала карманы, достала сигарету и зажигалку, закурила. Феликс все еще стоял неподвижно. — Мы с тобой оба сгнием в одиночестве, я тебе это обещаю.       — Синяки не отгонят от меня людей, мама.       — Фу, "мама", да мне стыдно, что ты мой сын, не говори этого слова. — Она снова подошла ближе. — Дай руку. И глаза закрой. Феликс последовал указанию, он знал, что после этого последует, ему было не впервой, но сопротивление ухудшит ситуацию. По ладони растекался огонь, от запястья до самых подушечек пальцев, неведенье делало процесс даже волшебным. Она стряхнула на его руку пепел сигареты, выдохнула дым прямо в лицо, будь глаза открыты, их бы защипало, как щипало нос от этого отвратительного запаха. Кожа краснела, в местах соприкосновения с горячей примесью, принимала и ее цвет. «Опять школу прогуляю», — Феликс озвучил причину вывода вслух:       — Могла бы до каникул подождать. — Он отряхнул темную смесь на пол. — Пойду в школу – тебе влетит, не пойду – тоже. — Боль уже не чувствовалась, правая рука привыкла к мучениям, вот недавно прошел предыдущий ожог. Сделав еще одну затяжку, женщина снова провела сигаретой по коже от локтя до места браслета, который был подарен Чаном. На этот раз Феликс зажмурился.       — Больно, да? — Она ликовала добившейся эмоции. — А мне еще больнее. Обладатель уже мокрых глаз развернулся к двери, дрожащими руками взялся за ручку. Он не показывал всего спектра чувств, бушующих внутри, боялся проронить перед тираншей хоть слезу, показать слабость или, что еще хуже, показать силу. Нужно быть слабым – это противоречило установкам отца. Изменилась жизнь – поменялись и правила. Она не дала ему выйти, грубо толкнула в плечо. Груша для битья, вот кем чувствовал себя Феликс.       — Ранки пошел зализывать? Он убрал ее руку, выбежал на кухню. Пятый этаж. «Не выживу», взялся за грязный нож в левую руку, навел на вход.       — Я же слабая женщина, разве можно против меня использовать холодное оружие? — В ее глазах не было страха, промелькнуло озорство. Феликс ничего ей не сделает. Никогда. Не в такой среде он воспитывался.       — Не подходи, — хотелось добавить "пожалуйста", но защищающийся воздержался, решил противостоять словами. — Сука. — Стоит ли говорить, что попытка была неудачной? Она посмеялась зарывисто:       — Ладно, сукин сын, легко ты сегодня отделался. — Задернула халат. — Посуду помыть не забудь. — И удалилась. Да, вот так просто.