Пороки чистой крови

      — Одри!       Даже на третий по счету зов маленькая обладательница имени не откликнулась. Многочисленные коридоры Малфой-Мэнора будто берегли ее от предстоящей участи одинокой затворницы собственного пустого и холодного дома; сочувственно предоставляли на петляющем пути очередную дверь, за которой можно укрыться от неумолимо приближающегося конца радостных будней; всячески пытались продлить упоение детством, которое, пусть и не всегда, но возможно было ощутить лишь тут, в компании лучшего друга, разделявшего все невзгоды их благородного воспитания.       — Одриенна Имберта Кроули!       От увеличенной Сонорусом громкости голоса содрогнулись стены. Бюст какого-то из давно почивших Малфоев сдвинулся к краю цоколя, на который был установлен, и упал бы прямо на голову сидящей на коленках около него девочки, не перехвати тяжелую мраморную скульптуру чьи-то проворные руки.       — Лучше пойдем, пока нас не наказали. Тетя Лети все равно не позволит тебе остаться.       — Не хочу, Драко! Там леди Кроули! — плаксивый голосок дрожал, она нервно сжимала подол юбчонки, пытаясь устроиться удобней, но твердые закругленные мысы черных лаковых туфелек с ремешком на подъеме никак не хотели сгибаться.       Мальчик присел на корточки рядом с ней и взял ее руку в свою, большим пальцем поглаживая тыльную сторону ее ладошки.       — Через два дня ты снова вернешься к нам. Я как раз придумаю способ заставить Джустину сбежать обратно в свою лягушачью Францию. Время пройдет очень быстро.       — Обещаешь?       — Даю слово.       Одри подняла на друга свои большие синие, как безоблачный небесный купол в жаркий летний день, глаза, обрамленные густыми черными ресницами. Взгляд, которым она неизменно одаривала лишь одного Драко, был исключительным. Мягкий, будто его кожу обволакивало одеяние из самого дорогостоящего натурального бархата; ясный, словно он имел возможность лицезреть сноп искр в свою честь не только в день рождения, а чуть ли не ежеминутно; все еще по-детски наивный и доверчивый, точно его слова были неоспоримой истиной, разгадкой любой тайны и ответом на все вопросы. Собственно, так Одри и считала.       Несмотря на то, что Драко был старше ее всего на четыре с половиной месяца, он, в отличие от нее, знал, когда нужно слушаться старших, а когда можно проявить небольшую вольность, которая не нанесет ущерба ни его воспитанию, ни, следовательно, отношениям с родителями. Скорее всего, подобная мудрость была обусловлена трепетом перед отцом. Люциус большую часть времени был бесконечно строг и невероятно требователен, его гнев могло вызвать даже малейшее сказанное поперек слово, а вот похвалу нужно было постараться заслужить, раз за разом преодолевая задранную выше башен Малфой Мэнора планку, одного послушания не хватало. Драко восхищался отцом, мечтал быть достойным его величия, стать гордостью и надлежащим представителем своей семьи.       Одри стремлений друга не разделяла. Ее мать, как ей казалось, была абсолютно равнодушной во всех отношениях женщиной, и единственное, что поистине имело для нее значение — работа. Она заведовала отделом магического правопорядка в министерстве, и эта должность занимала практически все ее время. Летиция трансгрессировала из дома на заре, а возвращалась глубоким вечером, сразу же поднимаясь в свою спальню и практически не покидая ее до самого утра. Выходные она проводила идентично, только еще и Одри путалась под ногами с рассказами о том, как они с Драко пытались превратить павлинов в драконов или таскали с кухни фрукты и кормили ими любимых борзых дяди Люци. Летиция, нехотя отрываясь от книги, молча выслушивала дочь, кивала и отправляла обратно в детскую. Щемящее сердце безразличие было бы возможно стерпеть, живи они вдвоем. Но самым большим страхом Одри была бабушка по отцовской линии Имберта, которую она подчеркнуто отчужденно называла «леди Кроули». Как только девочка переступала порог дома, в ее сторону летели упреки в неподобающем внешнем виде, вызывающем поведении или отсутствии изысканных манер, которыми обязан обладать каждый Кроули. Имберта постоянно цеплялась к Летиции, возмущаясь, что ребенок не должен воспитываться в чужой семье, тем более при живой-то бабушке. Но самым мучительным для Одри было не все это. Леди Кроули в силу возраста и болезни суставов не могла передвигаться без своей длинной изогнутой трости, и как только девочка совершала чудовищную, по ее меркам, промашку, незамедлительно ударяла ее этой тяжелой клюкой либо по подгибающимся коленям, либо по трясущимся ладоням, которые заставляла выставлять вперед. Она будто знала самые болезненные точки на теле и стремилась попасть именно туда, заставляла шугаться от каждого своего движения, умудрялась вселять ужас одним своим видом. За пять лет своей отнюдь не беззаботной жизни Одри с горем пополам научилась сдерживать слезы, но парализующий все ее естество страх обуздать пока не удавалось. Именно поэтому пребывание у Малфоев всегда было истинной спасительной благодатью.       Люциуса и Нарциссу малышка Одри видела несколько в ином свете, нежели Драко. Они являлись ее крестными, но частенько невольно заменяли семью, становились наставниками, которых ей так отчаянно не доставало. Одри совсем не знала и не помнила отца, потому в ее голове частенько крутился вопрос, терзавший каждого ребенка, оставшегося без опеки одного из родителей: почему его нет рядом? Летиция, как и следовало ожидать, не давала ей ответа. Каждый раз, когда девочка затрагивала эту волнующую ее тему, безучастность на лице матери сменялась душераздирающей горечью и тягостным отчаяньем. Она словно забывала о присутствии рядом дочери, погружаясь в какие-то ведомые ей одной воспоминания, и на попытки Одри растормошить ее отмахивалась, протягивала какую-нибудь зачарованную игрушку и спешила покинуть комнату. Лишь единожды завесу тайны приоткрыла Нарцисса, когда девочка набралась смелости узнать что-либо у нее.       — Понимаешь, золотце, все совсем не так, как ты думаешь, — деликатно и ласково объясняла тогда леди Малфой, крепко сжав ее маленькие ручки в своих изящных ладонях. — Твой папа Амадеус очень сильно тебя любил. Не думай, будто он оставил тебя по своему желанию. Случилось нечто, с чем он… не смог справиться, поэтому сейчас его нет рядом с тобой, давай временно назовем это так. Когда ты вырастешь, то обязательно все узнаешь и, я уверена, сможешь его понять. А пока пообещай мне, что не будешь докучать маме этим вопросом, хорошо?       Одри ничего не оставалось делать, кроме как повиноваться и отложить интерес на более подходящий, по словам крестной, возраст. Она была признательна Нарциссе за одно лишь участие, за то, что она никогда не игнорировала ее, а нередко уделяла даже больше внимания, чем обижавшемуся по началу на это Драко, которому потом внушала, что Одри приходится нелегко и ей важно почувствовать опеку близких людей, а он и так знает и понимает, что родители его любят. Именно благодаря этим словам матери Драко, возможно, и старался как можно чаще проводить время с подругой, становился старшим братом, который всегда был готов подставить плечо, защитить или утешить. Он даже перестал ревновать ее к Люциусу и смирился с тем, что отец частенько таскал ее на руках, нежно трепал по голове и усаживал к себе на коленки, когда все четверо собирались у камина и беседовали о прошедшем дне, в то время как Драко мог лишь рассчитывать на снисходительное похлопывание по плечу. Такое проявление привязанности со стороны крестных и лучшего друга не могло не вынудить Одри Кроули любить семейство Малфоев больше, чем свое собственное.       — Давай напоследок сыграем в прятки? — простодушно предложила девочка и озорно улыбнулась, обнажая свои пока еще молочные зубы.       — Ну какие прятки, тебя там уже заждались. Мне и так, наверное, достанется от папы, когда вы с тетей Лети трансгрессируете, — Драко насупился и сдвинул брови.       — За что? — в ее голосе звучало искреннее удивление. — Это же не ты отказываешься идти домой.       — За то, что сразу тебя не привел.       — Ну и ладно. Все равно нас обоих накажут, так хоть заслуженно, будет не очень обидно. Пожалуйста, Драко, поиграем… — Одри, кажется, окончательно смирилась с грядущей встречей с бабушкой и всячески пыталась скрасить последние минуты на свободе. Она состроила самые жалостливые глазки, на которые только была способна, выпятила нижнюю губу и крепче сжала ладонь друга. Спорить с ней было бесполезно, бранить бессердечно, а противостоять просто невозможно.       — Мерлин, ты такая проблема, Одри, — вздохнул Драко, помогая ей подняться на ноги. — Но только один раз.       — Ты водишь, Малфой, — хитрюще произнесла она, пряча руки за спиной и чуть наклоняясь к нему. — Считай до ста.       — У нас нет столько времени. До пятидесяти, Кроули, — он сложил руки на груди и чуть сузил глаза, тем самым давая понять, что это его последнее слово.       — Договорились, — согласно кивнула Одри и указала пальчиком на ближайший угол. — Вставай туда, закрывай глаза и не вздумай подглядывать.       Как только Драко повиновался и, прислонившись лбом к стене, громко, медленно начал считать, Одри со всех ног бросилась бежать по коридорам Мэнора. Она вспомнила, что где-то рядом с кабинетом Люциуса была крохотная комнатка, хранящая особо ценные волшебные артефакты, находящаяся для детей под строжайшим запретом, и решила спрятаться там в надежде, что отыскать ее не сможет ни Драко, ни уж тем более мать. Изображенные на картинах люди, завидев летящую на всех парах мимо них девчушку, неодобрительно качали головой, но остановить ее не пытались, зная о бесполезности попыток ее вразумить. Одри несколько раз свернула влево и, на всякий случай не останавливаясь, решила обернуться и убедиться, что Драко не догадался о ее плане не быть обнаруженной.       — Ой!       Она почувствовала, как на углу врезалась во что-то мягкое, но смогла удержаться на ногах. Одри осторожно повернула голову, мысленно прося Мерлина о том, чтобы ее невнимательность не стала причиной поломки очередного на пути предмета искусства. Но перед ней предстал вовсе не музейный экспонат, а мужчина, которого она видела впервые. Высокий, статный, притягивающий неискушенный искрящийся детский взгляд. Его густые смоляные волосы до плеч обрамляли слегка тронутое морщинами лицо, которое крупный орлиный нос делал особенно фактурным и харизматичным. Тонкие очерченные чуть приоткрытые губы и глаза… Темно-карие, будто в крепкий кофе добавили плитку нежного молочного шоколада. Его колоритную фигуру облегал сюртук цвета индиго, из-под которого на запястьях выглядывали манжеты белоснежной рубашки. Иссиня-черная мантия в пол придавала его виду величественность и импозантность. От него исходил изумительный аромат — девочка не могла распознать ингредиентов его парфюма, для нее это было что-то совсем незнакомое, нигде не встречавшееся ранее. Единственной различимой ноткой для нее оказалась пьянящая влажная свежесть, которой воздух обычно наполняется после проливного летнего дождя, омывающего иссохшую, страдающую по сладостным ласковым прикосновениям далеких грозовых небес землю. Все остальное смешивалось в пленительную терпкость, глубокую, невероятную, ее хотелось ощущать до тех пор, пока она не пропитает легкие, вытеснив такой необязательный сейчас кислород, не сделает единым с ней целым. Вопросительно изогнутая бровь заставила Одри спохватиться, перестать глубоко дышать носом и вспомнить, что беззастенчиво разглядывать людей — дурной тон.       — Простите, с-э-э-эр, — она поспешно присела в реверансе, как учила раздражающая их с Драко гувернантка Джустина. Виновато протянутое обращение невольно заставило мужчину ухмыльнуться.       — Какая очаровательная юная леди, — низкий грудной баритон пробрал Одри до мурашек, она вновь неосознанно подняла взгляд, восторженно заглядывая в его потеплевшие смеющиеся глаза. — Случаем, не Одриенна Имберта Кроули, которую так давно желают видеть внизу?       Одри густо покраснела, порывисто вцепившись в ткань своей юбочки и крепко ее сжав — она делала так каждый раз, когда понимала, что кары не избежать. Но мужчина вновь сбил ее с толку, лишь снисходительно цокнув языком и протянув руку.       — Идем, нехорошо заставлять маму нервничать.       Девочка замялась и нерешительно посмотрела на него, но доброжелательный взгляд и умиротворяющий тон развеяли последние сомнения, и она доверительно вложила свою ручку в его крепкую теплую ладонь. Вдвоем они двинулись обратно по тому пути, на котором Одри чуть не смела сокровища семейства Малфой. Походка мужчины была спокойной и уверенной, но довольно поспешной, потому девочка неуклюже пробовала энергично переставлять ноги, чтобы не отставать. Они шли молча — мужчина больше не заговаривал первым, а Одри учили не донимать вопросами даже в тех случаях, когда вот-вот лопнешь от любопытства. Она желала бы выпытать у него все: кто он, зачем здесь появился, почему так спокойно разгуливал в одиночестве и даже, наверное, отважилась бы узнать, в чем причина его благосклонности к ней, ведь это было самым изумительным и непонятным.       Одри уже приходилось сталкиваться с чистокровными аристократами, которые время от времени заглядывали в Малфой-Мэнор, дабы выразить почтение и обговорить последние сплетни. Они вели себя отстраненно, заносчиво, ставили свои замашки превыше элементарных отзывчивости, внимательности и по большей части не придавали значения нахождению поблизости малышни, иногда только подхалимствовали, отмечая их «превосходное французское образование и многообещающее знание иностранного языка». Однажды во время посиделок в саду Драко и Одри позволили поиграть в догонялки при условии, что бегать они будут не очень быстро и как можно осторожнее. Очевидно, что эта забава не располагала к соблюдению абсурдных правил, и дети резво носились по тропинкам вдоль любовно выращенных Нарциссой цветов, пока Одри не шлепнулась на живот прямо у ног одного из гостей, порвав колготки и содрав колени. Тот, пренебрежительно поморщившись, отвел взгляд и сухо произнес: «Какая дикость. Ребенок совершенно не умеет себя вести». Нарцисса, будучи мудрой женщиной, немного пожурила беспечную малышку, чтобы не вредить своей репутации, а после долго жалела, сетовала на ее рассеянность и поясняла, что при посторонних нужно учиться преподносить себя с наилучшей стороны и стараться избегать оплошностей. Этого показательного случая хватило, чтобы Одри сделала вывод об обществе, частью которого являлась по рождению. И сейчас она не могла отделаться от мысли о том, как значительно держащий ее за руку мужчина с ним контрастировал.       Когда, наконец, бесчисленные коридоры второго этажа остались позади, они вышли на длинную винтовую лестницу, ведущую в исполинский холл с высоким потолком и очередной партией портретов Малфоев, увешанных вдоль широких мраморных перил. Тут, благодаря хорошей акустике, постоянно эхом отдавался гул их голосов, наперебой либо восхваляющих друг друга самой откровенной лестью, либо поносящих самыми отборными ругательствами. В последнем случае Нарцисса закрывала детям уши и заставляла их замолчать, грозясь перевесить по разным местам. Это срабатывало, и лишь тогда наступала долгожданная тишина. Одри и Драко нравилось беседовать с ними — наслушаться различных небылиц и затем отправиться действовать на нервы Джустине рассказами о том, что в какой-то там Столетней войне английские волшебники на самом деле истребили всех французских, а она всего-навсего грязнокровка-самозванка. Несомненно, это было их любимое развлечение.       В центре роскошного зала стояли Нарцисса и Летиция, тихо о чем-то беседуя. Рядом топтался обернутый в свою чистую белую простынку крошка Добби, домашний эльф Малфоев. Его большие уши торчали в разные стороны и подрагивали от вечной суетливости, пальцы с крошечными коготками были сложены в замочек, а сам он заискивающе глядел на свою хозяйку, ожидая указаний. Нарцисса относилась к нему гораздо более человечней Люциуса, который не гнушался лишний раз стукнуть его или подпихнуть излюбленной тростью, увенчанной серебряной головой змеи, широко распахивающей клыкастую пасть и грозно сверкающей глазами-изумрудами. Одри всем сердцем сочувствовала Добби, ведь ее положение в собственном доме было так схоже с его. Да и в целом здешний домовик — довольно забавный, почтительный, иной раз помогающий проказничать, — был ей гораздо больше по душе, нежели тот, что принадлежал роду Кроули. Ретч являл собой старую, ворчливую и спесивую занозу в причинном месте. Он ни во что не ставил Одри, позволял себе ее критиковать, постоянно брюзжал о чистоте крови волшебников и сокрушался, что лучшие времена давно позади. Одним словом, эльфийская копия леди Кроули.       Услышав шаги на лестнице, женщины обернулись, и как только Летиция завидела дочь, усталость на ее лице сменилась негодованием.       — Так тебе не особое приглашение, а сопровождение требуется, оказывается, чтобы соизволить спуститься! Что за безобразные выходки, Одриенна?       Одри, подняв голову и встретившись с метающим молнии взглядом матери, стушевалась и растерялась. Она совершенно перестала следить за шагом, сосредоточив все внимание на страшных догадках о том, что сделает леди Кроули, если узнает, из-за чьих капризов ей пришлось отложить ежедневный традиционный ужин, начинающийся в восемь и ни минутой позже. И тут девочка зацепилась мыском одной туфельки за пятку другой и уже начала падать, еще немного, и вот-вот кубарем полетела бы по лестнице лицом вниз. Нарцисса и Летиция, мгновенно побледнев и чуть приоткрыв рты, инстинктивно сделали по шагу вперед, но, конечно, были бессильны что-либо сделать. Благо, что мужчина, который вел Одри, славился отменной реакцией и успел потянуть девочку на себя, порывисто подхватывая ее на руки. Уже знакомый аромат мужественности и свежести буквально обволок ее, принял и укрыл в объятиях, подобно своему обладателю. Дрожащими пальчиками малышка судорожно ухватилась за плечи того, кто только что уберег ее от болезненных травм, рыцаря в доспехах, спасшего принцессу от падения с высокой башни. Сквозь влажную пелену слез, мгновенно застлавшую ее широко распахнутые от испуга глаза, Одри откровенно пялилась на него со смесью исступления, восхищения и неверия в произошедшее.       — Не ушиблась, милая? — поинтересовался он, бережно заправляя ей за ухо прядь упавших на лицо волос.       Что чувствует ребенок, впервые ощутивший трепетную заботу? Настоящую, не обремененную нелепыми предрассудками, так напоминавшую ту самую неизвестную ему, отцовскую?       Его глаза, такие темные в этот миг, практически совсем черные, бездонные, но без тени угрозы или опасности, взрывной воронкой затягивали Одри куда-то вглубь, в царство сладкой неги и надежной защиты от всех возможных невзгод. Она медленно помотала головой в ответ на вопрос, который дошел до нее не сразу. Ее сердце бешено колотилось, словно вот-вот выпрыгнет из груди от переизбытка неведомых доселе ярких животрепещущих чувств, полностью заполонивших неокрепшее детское сознание.       — Не переживай, все обошлось, — тихо заверил ее мужчина, спустившись по оставшимся ступенькам вниз и поставив девочку на пол рядом с матерью. Летиция поспешно удостоверилась, что с Одри все в порядке, пощупав и оглядев ее с ног до головы.       — Спасибо, Северус, — благодарность из ее уст прозвучала слишком дежурно, сдержанно и в какой-то степени даже прохладно.       — Не будь так строга к ней, ты пугаешь бедную девочку, — он сцепил руки за спиной, вновь опустив взгляд на все еще оторопело замеревшую Одри.       — А вот это уже совершенно точно тебя не касается. Я лучше знаю, как воспитывать своего ребенка, — поджав губы, хмуро проговорила Летиция.       — Конечно, знаешь, — на лице Северуса мелькнула едва заметная усмешка. — Только вот если бы не мое вмешательство, воспитывать, возможно, было бы некого. Чем не повод для рефлексии, согласись.       Одри не знала значения слова «рефлексия», но поняла, что загадочный мужчина, которого звали, очевидно, Северус, осадил ее мать, совершенно не привыкшую к подобному отношению к своей персоне. И девочка покривила бы душой, не признай она, что после этой фразы ее благоговение перед ним стало в разы больше, если такое было возможно в принципе.       — Да как ты смеешь… — спесиво начала Летиция, но Северус тотчас пресек ее не успевшую начаться тираду:       — Кто-то должен напоминать об очевидном, Лети. Ведь ты, кажется, со дня смерти Амадеуса так и не смогла понять, что дочери нужно нечто большее, чем безостановочно утопающая в жалости к себе надзирательница.       Одри, которую до этого держала за руку Нарцисса, высвободила ладошку из хватки и немного попятилась назад. Она впервые услышала страшное роковое слово «смерть» рядом с именем своего отца, до этого крестная говорила аккуратные фразы вроде «оставил тебя» и «нет рядом», что для маленького ребенка было равносильно «далеко ушел, но когда-нибудь вернется, если я буду в это верить».       Одри смутно и не до конца сознавала, что такое смерть и куда она забирает тех, кто буквально только что ходил по той же земле, дышал тем же воздухом и так же о чем-то мечтал и размышлял, но чувствовала, что на этом явлении была какая-то мрачная печать тоскливой безысходности, покорной обреченности и неизбывного отчаяния. Ей приходилось сталкиваться с ней лишь в три года, когда дедушка Драко по отцовской линии Абраксас скончался от драконьей оспы, которую возможно побороть в юном возрасте, в старости же — лишь летальный исход. Но он не был для Одри родней, да и ни с ней, ни с Драко путем не возился в их относительно сознательном возрасте — болезнь брала свое. Детям в день похорон не позволяли подходить к бездыханному Абраксасу близко, попросили только спокойно отстоять в сторонке момент прощания и установления гроба в фамильном склепе, расположенном недалеко от самого поместья. Как потом бегло объяснила Нарцисса, настало время лорду Малфою отправиться в лучшее место, которое ныне живущие могли лишь воображать, никто точно не знал, где оно и как выглядит. Драко и Одри не поняли, почему пришедшие почтить память усопшего люди имели такой скорбный вид, ведь дедушка найдет себе какое-то восхитительное пристанище, на что Цисси неопределенно ответила, что боль вызвана тоской по тому, кого увидеть больше не получится. По крайней мере до тех пор, пока «лучшее место» не призовет тебя. Полный тягостного уныния разговор тогда продолжить не захотел никто, потому понятие Одри о смерти ограничивалось этими скудными, расплывчатыми образами, и осмыслить внезапно обрушившиеся лавиной слова у нее никак не получалось.       — О, Мерлин, ты никогда не научишься выбирать выражения, Северус! — возмущенно воскликнула Нарцисса, внимательно следя за реакцией девочки, и горько добавила, вздохнув и понизив голос практически до шепота: — Она же этого не знала.       Северус в порыве раздражения безосновательными и незаслуженными нападками в свой адрес ненароком сделал то, в чем упрекнул саму Летицию — напрочь забыл о малышке Одри. Та, часто моргая, опустошенно смотрела на успевшего покорить ее маленькое детское сердечко мужчину и совершенно не могла определиться с тем, что происходило в ее голове, а уж тем более в душе. Она не чувствовала жгучей боли или глубокого сожаления, совсем нет. Скорее, это напоминало безмерное разочарование, обглоданный могильными червями и растворившийся в тусклой призрачной дымке шанс, что отец рано или поздно вернется и, возможно, изменит ее жизнь к лучшему, расскажет то, что утаивают крестные, полюбит так, как не способны мама и бабушка. Но нет, таящиеся где-то глубоко в подсознании надежды мыльными пузырьками полопались одна за другой. Это не принесло страданий, лишь опустошило, отняло последнее, к чему можно было обратиться мыслями в трудную минуту.       Взгляд Северуса забегал по выразительному личику Одри, будто он отчаянно соображал, как может исправить сложившуюся дрянную ситуацию. Но внезапно для всех, даже для самого себя, он, виновато посмотрев на Нарциссу, а затем неприязненно на Летицию, сорвался с места и размашистыми шагами направился к резным входным дверям. И тут Одри, поддавшись секундному душевному порыву, побежала за ним и у самого порога успела зацепить пальчиками его развивающуюся в разные стороны мантию. Северус не был виноват в том, что стал гонцом дурных вестей, и линчевать его за нежеланную промашку крайне нечестно — девочка это понимала и желала донести мысль до него самого. Яркое первое впечатление не смог омрачить даже досадный крах воздушных замков, а уж причина тому детская безмерная наивность или вполне взрослое умение анализировать и смотреть вглубь — большой вопрос.       — Одриенна! — Летиция сделала шаг за дочерью, но Нарцисса положила руку на ее плечо, некрепко сжав.       — Не мешай. Пусть сделает то, что ей необходимо.       Северус, услышав топот ножек за своей спиной и почувствовав, как его одеяние оттягивают назад, замер на месте, медленно оборачиваясь и опуская взгляд на малышку, несмело сжимающую краешек его мантии.       — Простите меня за дерзость, сэр, — тихонько пролепетала Одри, снова оробев, и тут же раскрыла ладошки. Эмоции, бушующие в этой маленькой чуткой крошке, угасли, а вместе с ними и уверенность в том, что она поступает правильно.       — Я слушаю вас, мисс Кроули, — ответил Северус со всей серьезностью, хотя смотрел на нее все так же снисходительно и кротко.       — Вы придете сюда еще? — девочка сложила ручки у груди в умильном жесте. Сказать хотелось так много, но отпускать его почему-то было так тяжело, что с губ сорвался единственный мучающий ее вопрос.       — Думаю, что, как бы то ни было, мы с вами еще обязательно встретимся, очаровательная юная леди, — Северус едва ощутимо коснулся ее подбородка с маленькой обаятельной ямочкой, тем самым приподняв ее голову вверх и заставив набраться смелости для финального воодушевленного взгляда.       Напоследок скользнув большим пальцем по ее пухлой щечке, Северус немедля покинул Малфой-Мэнор. Девочка стояла в дверях и смотрела ему вслед, сжав свою юбочку в привычном волнительном жесте, даже после того, как он, трансгрессировав, растворился в воздухе.       — Неужели я пропустил традиционный обмен любезностями? — Одри услышала веселый голос Люциуса за спиной и обернулась. Тот вальяжно спускался по лестнице, а за ним плелся Драко, который, судя по мрачному выражению лица, уже успел получить нагоняй.       — Да, твой дружок Северус в очередной раз приложил все возможные усилия, чтобы гнусно меня оскорбить, — Летиция поджала губы, обернулась к дочери и жестом призвала ее подойти ближе. — Еще и ребенка моего успел травмировать, пока ты отвлекся на собственное отражение в зеркале.       — Пошел вон, давно пора накрывать на стол, — Люциус ткнул тростью малыша Добби, и тот, ойкнув, хлопнул в ладоши и исчез. Он взглянул на Одри, которая вяло зашагала к ним и встала на расстоянии от матери. — Не обольщайся, дорогая — окажись на моем пути зеркало, необходимость любоваться тобой тут же отпала бы.       — А вот поработать над остроумием точно не помешает, — фыркнула Летиция, сложив руки на груди. Нарцисса, привыкшая к их шуточным пререканиям еще со времен учебы в Хогвартсе, терпеливо вздохнула, но вмешиваться не стала. Люциус усмехнулся, крепче сжав рукоятку трости, и продолжил со всей серьезностью:       — Мне пришла сова из министерства, я должен был ознакомиться с написанным. А Северус отказался от сопровождения до двери и попрощался со мной еще в кабинете. Что он успел натворить?       — Упомянул кончину Амадеуса в перепалке с Лети, — тихо ответила Нарцисса, беря супруга под руку.       — И никто из вас до сих пор не поставил этого нахала на место, — Летиция распалялась все сильнее, ведь так и не успела достойно ответить Северусу. Он намеренно надавил на самый глубокий и до сих пор кровоточащий порез, который, казалось, уже никогда не сможет затянуться, и остался безнаказанным. Пылкий нрав и ранимость, которую женщина тщательно скрывала под когда-то несвойственными ей равнодушием и бессердечностью, не давали с этим смириться. — Я не понимаю, к чему вообще эта тесная дружба с ним! Он не заслуживает даже малейшего уважения после того, как Дамблдор…       — Не здесь, Лети, не при детях, — резко пресек ее Люциус, раздраженно сверкнув глазами. — Если ты действительно так хочешь это обсудить, то я загляну к тебе в кабинет в понедельник, — затем он обратился к Одри ласково, с любовью: — Как ты, дитя мое?       — Все в порядке, дядя Люци, — отрешенно протянула та, практически не вникая в разговор взрослых и поглядывая на мнущегося у лестницы Драко.       Как же ей не терпелось расспросить его об этом таинственном мужчине по имени Северус, который позволял себе фамильярности и был способен одной фразой растоптать всю ту аристократическую чопорность, которую им прививали с детства! Он совершенно точно не принадлежал к высшему свету, люди их круга просто не позволяли себе подобное поведение с равными по статусу, даже если очень хотели, уж Одри знала наверняка. Значит ли это, что его кровь не так чиста, как их? Тогда почему здесь его принимают как почетного гостя, не смотрят свысока? Ее мать, кажется, упомянула дружбу Малфоев с ним, а это вселяло надежду, что Драко должен знать хоть какую-то ценную, полезную или хотя бы занимательную информацию, которая могла прояснить некоторые неясности. Когда же он приходил в Мэнор, если Одри до сего дня ни разу с ним не сталкивалась? Возможна ли близость в общении без регулярных личных встреч? От бесчисленных вопросов, оставшихся без ответов, гудела голова.       — Одри? — на ее плечо легла рука матери, выводя из задумчивости, которую все присутствующие, видимо, приняли за скорбь. Даже Драко смотрел на нее с сожалением.       — Да, мама?       — Это нормально чувствовать грусть, дорогая, — выдавила Летиция, возводя взгляд к потолку, с которого свисала огромная золотая люстра с десятками свечек, обрамляющих все пять ее ярусов. — Если ты хочешь поплакать, не сдерживайся. Как только ты выплеснешь боль, тебе обязательно станет легче.       — Благодарю, но нет, не хочу, — честно ответила Одри, после чего лица взрослых вытянулись от замешательства. Три недоуменных взгляда впились в лицо девочки, выражающее лишь ангельское спокойствие и покорность перед истиной.       — Золотце… — начала было Нарцисса, но Одри настолько тяготило нахождение в центре всеобщего внимания, сопровождающегося откровенной жалостью, что она дерзнула прервать крестную:       — Прошу прощения, тетя Цисси. Мама, могу я немного поговорить с Драко?       — Нам давно пора. Поговоришь, когда вернешься, — мягче привычного ответила Летиция, все еще сбитая с толку своей невозмутимой маленькой дочкой, проявившей не по годам поразительное самообладание, стальную выдержку — то, чего самой женщине отчаянно не доставало каждый раз, когда в сознании всплывал Амадеус, которого никак не получалось отпустить. — Попрощайся со всеми.       — До свидания, — промямлила Одри и присела в реверансе. Нарцисса наклонилась и чмокнула ее в щеку, а Люциус легонько коснулся ладонью ее макушки.       — Ждем тебя в понедельник, золотце, — Нарцисса улыбнулась девочке, а затем приобняла Летицию, шепнув ей на ухо: — Обязательно поговори с ней.       — Попытаюсь, — та, вздохнув, взяла за руку дочь, которая не успела проститься с Драко и обидчиво поджала губы.       Стоило Летиции сжать ее ладонь крепче, Одри тут же зажмурилась, постаралась как можно четче воспроизвести в сознании место прибытия и притвориться, что очень хочет там оказаться. Хоть в парной трансгрессии от нее ничего и не требовалось, кроме стабильного вестибулярного аппарата, необходимо было привыкать к самостоятельным путешествиям с ранних лет, чтобы в будущем не ударить лицом в грязь и продемонстрировать превосходные результаты обучения — так твердила Одри мать, которая терпеть не могла любой иной транспорт из-за потери драгоценного времени или утомительной подготовки к отправлению. Весомым недостатком трансгрессии для опытного волшебника можно было назвать ограничение по дальности перемещений, ведь оказаться на другом конце света за считанные секунды без финансовых затрат и прочих неудобств мечтал бы каждый, но тогда магический мир, и так во многом превосходящий магловский, не оставил бы негласному конкуренту ни единого шанса проявить себя. Для Одри же, как для маленького ребенка, не успевшего до конца привыкнуть к капелькам дегтя в бочке меда под названием «волшебство», сущим кошмаром в этом аттракционе были ощущения, сопровождающие какое-то время даже после прибытия. Сдавливание каждого внутреннего органа и каждой части тела, потемнение в глазах, головокружение, невозможность вздохнуть, будто грудную клетку облегал самый дешевый и затянутый до предела корсет — все это, по мнению девочки, однозначно не стоило встречи с леди Кроули, но было приемлемой ценой за скорый побег к Драко и крестным.       После того, как пространственный водоворот выплюнул своих пассажиров на землю, Одри распахнула глаза, и перед ней во всей своей красе предстало фамильное поместье Кроули, такое родное, оттого и горячо нелюбимое. Кажется, все, что хоть как-то касалось собственной семьи, приводило ее в ужас и даровало желание как можно скорее этого избежать или, если иного выхода не было, перетерпеть. Помпезная постройка на радость потомкам в представлении Одри выглядела куда более отталкивающей тюрьмы Азкабан, изображение которой ей удалось подсмотреть в газете, которую как-то листал Люциус, пока девочка сидела у него на коленках и, положив голову ему на плечо, притворялась спящей. На самом деле особняк был не таким кошмарным, каким рисовало его воображение малышки. В отличие от Малфой-Мэнора, жилье Кроули действительно создавало впечатление менее обжитого и ухоженного владения, еще и темно-серый цвет кирпича совершенно не скрашивал эту мрачноватую картину. Имберта в последние годы сдала и забросила обязанности хозяйки, Летицию волновала лишь собственная комната, а Ретча вообще держали лишь потому, что он остался единственным живым единомышленником леди Кроули. Когда-то один из самых дорогих и великолепных частных участков, предмет зависти не только случайных прохожих, но и буквально каждого побывавшего там гостя, колыбель снобизма и тщеславия, ныне — лишь пережиток прошлого, канувший в лету вместе с последним в роду мужчиной кусочек классового неравенства, напоминание о том, что времена неумолимо меняются и рушат на пути все, что отказывается деформироваться под стать им.       — Почему мы не в гостиной? — спросила Одри, грустно оглядывая заросший сорняками сад.       Они стояли у парадных литых ворот перед фонтаном — три статные каменные феи с утонченными крылышками прижались спиной друг к дружке и держали в руках крохотные кувшинчики, проливающие тонкие струйки воды. Выложенные щебнем узкие тропинки, ведущие вглубь высоких статных деревьев и мохнатых колючих кустарников, так и манили затеряться в темноте, затаиться в каком-нибудь укромном местечке и смиренно дождаться понедельника, первого из пяти рабочих дней Летиции и первого из пяти счастливых дней Одри. Порой девочка действительно брала стопку книг и убегала читать их на улицу, увлекалась захватывающими сюжетами до самого вечера и по возвращении обратно получала тростью по рукам и ногам особенно сильно — за испачканную землей юбочку, отвратительный выбор произведений и уход от бабули без спроса. Литература заставляла время идти быстрее, но заживлению отметин на запястьях, ладонях и коленях не способствовала. Даже в собственной комнате полистать журнал с красивыми нарядами и блестящими украшениями получалось не всегда — Имберта прикрывала свои тиранические наклонности, упоение чувством превосходства тоской по внучке и при каждом удобном случае вытаскивала ее в гостиную, чтобы та почитала ей прескучные романы с печальным концом вслух, поговорила с ней на французском или выболтала тайны Малфоев, как обычно применяя излюбленную меру наказания при малейшей оговорке. И все же пылающая жаром кожа и горькие слезы обиды на подушке по ночам за одиночество и спокойствие на свежем воздухе были не такой большой карой, как радовать злобную старуху собственными мучениями.       — Я немного сбилась с мысли, и первое, что пришло мне в голову — этот фонтан, — пояснила свою ошибку Летиция, решительно напрявляясь к дому и потянув за собой дочь.       — Не беги, мама, меня тошнит, — жалобно протянула Одри, морщась, и попыталась выдернуть руку.       — О таких вещах не говорят прямо, неужели Джустина получает солидное жалованье напрасно? — упрекнула ее Летиция, даже не замедлившись. — И, к твоему сведению, это плохая отговорка для пропуска ужина.       — А то я не знаю, — буркнула девочка, оставив попытки сопротивления и опустив взгляд вниз, на пыльную дорогу, которую притоптанные к мелким камешкам травинки превращали в узорчатый ковер, вышитый грязно-зелеными льняными ниточками. — Добби обещал подать на ужин мой любимый пастуший пирог. Почему мы не поели дома?       Летиция резко застыла на месте, Одри, не успев среагировать, врезалась прямо в нее и ойкнула, отшатнувшись.       — Малфой-Мэнор — не твой дом, Одриенна, ты там лишь гостья, — стальные нотки в голосе матери заставили девочку поежиться. — Пусть частая, пусть желанная, но гостья. Драко привязан к тебе, Цисси балует, даже Люциус нянчится с тобой, что само по себе едва ли в его характере, но не вздумай садиться крестным на шею и позорить свою фамилию подобного рода прихлебательством. Иначе оставшиеся до школы годы ты будешь воспитываться тут, под чутким руководством своей дражайшей бабушки. Полагаю, я выразилась достаточно доходчиво?       — Д-да, мама, — заикнулась невольно Одри от мысли о том, что лучшие мгновения жизни могут запросто отнять, заточить ее в этой угнетающей крепости, где часы остановились на моменте смерти ее отца, один на один с трухлявым драконом, изо дня в день выжигающим на ее теле и душе клеймо позора, нелюбимого и нежеланного наследника бессчетных богатств, отравляющим ее рассудок мыслями о собственном несовершенстве.       — Что ж, это радует. Надеюсь, твоя тошнота прошла и мы можем насладиться трапезой в полной мере, — фраза отдавала едкостью, но иное от Летиции услышать удавалось редко, малышка перестала обращать на это внимание.       Холл встретил их прохладой, сыростью и запахом перепрелой капусты, от которого желудок скручивало сильнее, чем во время трансгрессии, а во рту скапливался мерзкий привкус конфетки «Берти Боттс». Одри скукожилась, обреченно оглядывая пристанище на выходные, которое язык не поворачивался назвать иначе даже в мыслях. Все окружающие предметы здесь казались враждебными, замысляющими подлянку для нерадивой девчонки, осмелившейся явиться в ханжеский храм благочестия без уважения и намерения покорно преклонить колени и остервенело служить его религии. Широкая лестница, ведущая на верхние этажи, вот-вот поднимет длинный змеиный, насыщенного алого цвета язык в виде ковровой дорожки и брезгливо выплюнет обратно вниз, приложив головой о дубовые входные двери; огромная люстра акромантулом спустится вниз и удавит ярусами-обручами, сотканными из прочной паутины; мраморный пол заиндевеет и заставит поскользнутся, шлепнуться оземь и покатиться, врезаться в каждую встречную витую колонну, чтобы в итоге потерять сознание, оказаться в больнице святого Мунго и больше не осквернять святыню своим присутствием.       — Мне нужно переодеться, а ты вырази почтение бабушке, — громкий голос матери, эхом пронесшийся по темным узким коридорам, прервал мысли Одри о собственной экзекуции.       — Но… — жалкая попытка возражения была пресечена на корню строгим взглядом, стрельнувшим крошечными острыми льдинками, впившимися в лицо девочки так, что в жилах застыла кровь. — Хо… Хорошо, мама.       — Когда из твоего лексикона исчезнет слово «но», которое ты пытаешься впихнуть в каждый свой ответ, наконец-то повзрослеешь и начнешь понимать, как устроен мир, в котором мы вынуждены существовать, Одри. Молю Мерлина о том, чтобы это произошло как можно скорее, — Летиция устало, даже как-то горько вздохнула и, стуча каблуками, растворилась во мраке второго этажа. Языкастый лестничный монстр спокойно позволил ей топтаться в своей пасти и пройти обряд инициации — страшнее приговора человеку не вынесешь.       Оставшись в одиночестве, Одри чуть расправила плечи, ища в себе храбрость сдвинуться с места. На ее тельце будто навалилась многовековая усталость, ноги гудели, колени подкашивались, а ладони зачесались, предвкушая бабушкин теплый прием. От недавней дурашливости не осталось и следа. Девочка робко огляделась. Здесь, как и у Малфоев, стены были увешаны картинами умерших членов семьи, которых постарались запечатлеть гордыми, отважными и сильными личностями. Но если родичи крестных галдели, как базарные торговки, всегда проявляли инициативу поделиться знаниями и подробностями своей жизни, ругались лишь между собой, а Драко и Одри порицали изредка, за неуместные шутки и чрезмерное баловство, охотно перемещались от одного соседа к другому, заглядывая к ним по поводу и без, то Кроули всегда держали рот на замке, игнорировали проходящих мимо и не покидали своих нарисованных жилищ. В любое время суток они, заслышав аккуратные детские шажки, замирали на надзирательских постах и могли бы показаться обычными магловскими портретами, не моргай они каждые секунд пять. Одри давно забросила попытки их разговорить, ведь максимум, на который можно рассчитывать — полный осуждения взгляд масляных полумертвых глаз, смотрящих куда-то сквозь нее. Но сейчас, рассматривая безразличных предков и вспоминая Малфой-Мэнор, а вместе с ним Северуса и его случайное откровение, она вдруг задалась вполне резонным вопросом: раз чести быть написанным удостаивается каждый покинувший мир Кроули, есть ли среди них ее отец? Девочка даже не представляла, как он выглядел, чтобы попытаться разыскать нужную картину самостоятельно. В одном лишь холле разместились десятки мужчин со схожими чертами лиц, прическами, вкусами в одежде — любой из них мог оказаться Амадеусом. Вместе с тем она задумалась: а будет ли результат стоить усилий? Если отец где-то тут, ему, подобно остальным, не было дела до Одри — он ни разу не заступился за нее перед леди Кроули, не узнал, что она чувствует, как живет, почему, в конце концов, плачет на рассвете, сидя на ступеньках и порываясь сбежать далеко-далеко, где ни для кого не будет обузой, неумехой, ошибкой, которую уже не исправить. Думать об этом было так же неприятно, как оставаться в неведении. Нарцисса учила детей ни в коем случае не делать поспешных выводов о чем-то и не судить кого-то, не зная истины наверняка, потому что у каждого поступка и события есть своя первопричина, объяснение которой чаще всего способно в корне поменять взгляд на ситуацию. Одри любила крестную, мечтала вырасти и стать столь же мудрой, терпеливой и хладнокровной, потому всегда в трудных ситуациях вспоминала ее наставления, эдакий голос разума, и старалась неотступно им следовать. И сейчас она, изо всех сил отмахиваясь от мыслей о наихудшем исходе событий, твердо зашагала к единственному знакомому лицу в этой веренице чужаков — лорду Торкуилу Арктурусу Кроули, своему деду, с которым всегда мечтала побеседовать больше всего. Его громадное полотно находилось в центре прихожей, над промежуточной площадкой парадной лестницы. Одри быстро взбежала по ступенькам и, чуть не споткнувшись о последнюю, остановилась прямо у золотой рамы.       — Лорд Кроули, — пробормотала она, присев в реверансе и склонив голову. Ответа, как и ожидалось, не последовало. Одри медленно подняла на деда боязливый взгляд.       Знаменитый и талантливый художник-маг двадцатого века Альберт Беллчант, у которого заказывала портреты вся чистокровная знать, изобразил Торкуила на редкость бесподобно. Высокий, статный, с гордой осанкой, он сидел в гостиной поместья в широком кресле, положив ногу на ногу, за его спиной звучно потрескивали поленья в камине. Одри не знала, сколько лет картине, но нынешний интерьер ничуть не изменился, будто дедушка грелся у огонька буквально вчера. Его редкие волосы, зачесанные назад, казались совсем белесыми, едва ли заметными из-за высокого морщинистого лба и бледноватой кожи. Глубоко посаженные зелено-карие глаза смотрели проницательно, чуть насмешливо. Удлиненный нос с загнутым кончиком, тонкие, почти бескровные презрительно поджатые губы, задранный вверх подбородок с маленькой ямочкой, как у Одри, и легкой седоватой щетиной выдавали в нем благородную породу. Широкие плечи и длинные ноги обтягивал белоснежный костюм, из кармашка которого торчал узорчатый платок, а на стопах сверкали лаковые черные туфли. В руках он держал трубку, испускающую пышные колечки сизого дыма.       — Лорд Кроули, ответьте, прошу, — Одри, нервно заламывая пальчики, смотрела на него с отчаянной мольбой, голосок ее дрожал от волнения. — Пожалуйста, дедушка…       Торкуил шевельнулся. Это произошло так внезапно, что девочка вздрогнула, шагнув назад и удивленно захлопав ресничками.       — С этого и стоило начать, — скрипучий голос лорда Кроули звучал хрипловато после длительного молчания. Он прокашлялся и поспешил запыхтеть трубкой. — Рад приветствовать тебя, Одриенна Имберта.       — И я, сэр, выражаю вам свое почтение, — не скрывая радости, с придыханием ответила та, вновь поклонившись. Даже нелюбимое второе имя, данное в честь бабушки, Одри пропустила мимо ушей, хотя по обыкновению кривилась, демонстрируя нежелание откликаться. — Как пожив…       — Оставь, оставь, — скучающим тоном прервал ее Торкуил, властно подняв ладонь. — Прибереги формальности для тех, кто в этом нуждается. Я здесь хоть и никуда не тороплюсь, но сыт по горло этой пустозвонщиной лет эдак сорок. Однако я рад, что тебя должным образом обучили этикету. Возможно, будущие поколения еще не окончательно потеряны, раз мы продолжаем чтить традиции и воспитываем леди и джентльменов, в то время как грязнокровки перенимают вопиющие магловские повадки и сношаются с кем попало.       Одри, сцепив ручки в замок, молчала, не зная, что ответить. Она выросла на полных презрения и насмешек поношениях маглорожденных волшебников в той же степени, что и на французской речи и сонатах Бетховена, впитала их с молоком матери и крепко отпечатала на подкорке сознания благодаря разъяснениям от старших, что такое хорошо, а что такое плохо. Люди второго сорта, средней паршивости, убогие ничтожества, гнусные выродки, не обладающие ни манерами, ни финансами, ни интеллектом — все это лишь часть самого безобидного, что Одри доводилось слышать из уст гостей Малфой-Мэнора и самого Люциуса, чей день прошел бы скверно без унижений тех, кто уступает ему в чем-либо. Нарцисса, на удивление девочки, никогда не принимала участия в подобных разговорах и даже порой осаждала супруга, когда тот использовал особенно крепкие выражения в присутствии детей. Наверное, она считала недостойным даже упоминать кого-то столь омерзительного, иначе зачем ей отмалчиваться там, где речи такого характера — норма, если не обязанность? В любом случае у Люциуса всегда хватало словарного запаса высказаться за двоих. Летиция редко присутствовала на приемах, но когда находила на это время, неизменно поддакивала и улыбалась всем, кто занимал в министерстве должности выше ее, и каждому, чье расположение могло сыграть на руку в будущем. Унизительно? В какой-то мере. Лицемерно? Безусловно. Обидно? Да не особо. Одри не питала иллюзий по отношению к матери — в ее глазах та была едва ли лучше леди Кроули по своим личностным качествам, разве что не поднимала руку и не лезла в душу по собственной прихоти. Это тянуло на своеобразную благодарность, но для уважения, а уж тем более любви, было ничтожно мало. Трудно испытывать теплые чувства к человеку, который на всякую любезность отвечает прохладой, а временами даже забывает о твоем существовании, и постепенно безразличие в порядке вещей становится обоюдным. Наверняка в дальнейшем это выльется во множество проблем, но пока шаткое перемирие сохранять удавалось.       Сама же Одри была чересчур мала, чтобы задумываться, кто заслужил свое место в магическом мире, а кому в пору прислуживать тем, кто правит балом. Она еще не успела встретить ни одного человека так называемой «грязной» или смешанной крови — они просто-напросто не вхожи в те места, что посещают волшебники ее происхождения, потому сложно было понять, в чем взрослые правы, а где преувеличивают. Единственное, что Одри знала наверняка — доля вымысла во всем этом точно присутствовала, ведь не могли деспотичная леди Кроули, шпыняющая и поднимающая руку на беззащитного ребенка, и толстокожие аристократы, высокомерные и тщеславные, оказаться примером для подражания и эталоном праведной жизни. Ведь несправедливые люди несправедливы во всем, разве не так? Возможно, грязнокровки на самом деле дикари, посланные на землю с одной единственной целью — осквернять тех, кто выиграл счастливый билет и не знал нужды ни в чем, однако убедиться в этом на практике Одри еще только предстояло.       — Что тебя тревожит, маленькая леди? — монотонные снобистские разглагольствования вдруг сменила доброжелательность, Торкуил с интересом рассматривал задумавшуюся девочку, покусывая мундштук трубки. — Ты сегодня молчаливей и печальней обычного.       — Папа… Сегодня я узнала, что он умер, — прошептала Одри, шумно сглотнув и устремив ничего не выражающий взгляд на ярко-оранжевые языки пламени за спиной деда. — Я очень хочу с ним поговорить. Ты не мог бы указать, где здесь его портрет?       — Амадеуса здесь нет, — спокойно ответил Торкуил, выпустив струйку дыма и подергивая носком туфли.       — Но почему? — оторопелое выражение на округлом личике малышки изрядно позабавило пожилого лорда, он чуть улыбнулся.       — Это уже не ко мне вопрос, Одри. Только Берта и Лети могут удовлетворить твое любопытство. Это они не стали вешать картину там, где ей место.       — Значит, картина все-таки есть? — в синих глазах Одри мелькнула хитринка, словно лунный блик на мгновение осветил кромку озера в ночной мгле.       — Напомни-ка деду… Сколько тебе лет?       — Целых пять, — торжественно ответила малышка, расправив плечи.       — А уже такая сообразительная, ничего себе, — усмехнулся Торкуил, одобрительно и гордо кивнув. — Моя порода, сразу видно. Никакого легкомыслия Эйвери, слава Мерлину.       Одри знала лишь, что Эйвери — древний чистокровный род Летиции, уходящий корнями во Францию и не уступающий Кроули ни в чем, кроме материального положения. Джустина на уроках истории магии упоминала сэра Гидеона Николаса Эйвери, на тот момент единственного наследника, который в конце XIX века разорил семейство своей страстью к азартным играм и увяз в долгах настолько, что едва не потерял скромное фамильное поместье в небольшом графстве Ратленд на северо-западе Англии, но состоятельные родственники великодушно помогли его отстоять. Однако больше половины столетия хранилище Эйвери в банке Гринготтс пустовало, пока лорд Джервейс и леди Элладора не выдали свою дочь за Амадеуса Кроули, представителя одной из самых состоятельных знатных семей магической Британии. Судя по тому, что мать до сих пор не смогла оправиться после смерти отца, Одри предполагала, что брак их был заключен не только из корыстных соображений. Но подтвердить догадки все так же было некому — родители Летиции скончались задолго до появления на свет долгожданной внучки, а она сама категорически отнекивалась от разговоров по душам о чем бы то ни было. Задавать вопросы Малфоям наверняка было в той же мере бессмысленно — пойдут на попятную, ссылаясь на чересчур юный возраст. Все эти загадки порядком осточертели, зацепки приводили в никуда, ответы ускользали куда-то за багровый горизонт детства, но интереснее занятия в золотой клетке не находилось, и Одри медлительно, но с завидным упорством двигалась вперед, к краю той самой бездны взросления, откуда пути назад не отыскать, хотя периодически из-за хождения по замкнутому кругу ее и охватывало отчаянье.       — Благодарю за ваши добрые слова, мой лорд, но… — произнесла она, склонив голову. — Матушка и леди Кроули не захотят помочь, они уже отказывались.       — Значит, время тому не пришло, — Торкуил пожал плечами, но, заметив дрогнувшие губки и крупинки тоски в ее влажных глазках, вздохнул и терпеливо пояснил: — Есть такие тайны, к раскрытию которых мы в определенный период жизни просто не готовы — не обладаем достаточными знаниями, умениями, опытом. Но наступит день, когда очередная дверь на пути откроется, если приложишь достаточно усилий. Награда лишь терпеливым достается, нельзя получить все и сразу.       — Поэтому ты так долго не заговаривал со мной, дедушка? — вдруг спросила Одри, оживившись. — Я была не готова?       — Ты умный ребенок, внучка, не по годам проницательный, — Торкуил загадочно улыбнулся, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — Берта перестала замечать что-либо дальше собственного носа, оттого и несправедлива к тебе. С ней всегда было нелегко, я…       Он вдруг замолчал и перестал двигаться, слившись с окружающей обстановкой в единое красочное целое. Лишь табачный дым из его трубки продолжал клубиться, размывая четко выведенные кистью черты лица.       — Дедушка?       — Кто дал тебе право донимать лорда своей дуростью?       Одри замерла, привычным движением схватившись за юбочку. Ночной кошмар не стал дожидаться почтения в столовой и пришел по ее душу самостоятельно. Увлеченная беседой с дедом, она совершенно потеряла счет времени и забыла отчитаться и покаяться в каждом тяжком грехе, который взваливали на ее невинную душу.       — Не стой спиной к тому, кто к тебе обращается, бесстыжая девчонка! — от дребезжащего звонкого голоса леди Кроули уши сворачивались в трубочку. Одри медленно повернулась и тут же попала под прицел зрительного Круциатуса, который ощущался не менее болезненней настоящего.       У подножия лестницы, грузно опираясь на свою зловещую трость, чуть сгорбившись, но всеми силами стараясь сохранить величавую осанку, стояла леди Имберта Белвина Кроули. Необычный цвет ее зрачков, зеленовато-голубого аквамарина, терялся в ее взгляде, испытующем, уничижительном и таком тяжелом, что едва хватало мужества его вынести. Пеленой мрака его окутывал груз долгих, нелегких и, скорее всего, безрадостных прожитых лет, а усугубляли эффект массивные нависающие веки, опущенные внешние уголки глаз и глубокие возрастные морщины. В остальном же ничего необычного среди родовитой знати — болезненно-бледноватая кожа, густые хмурые брови, широкий нос, тонкие губы, ярко-выраженные скулы и светло-каштановые прямые волосы, убранные в низкий аккуратный пучок. Но чего у этой женщины не отнять, так это чувства стиля. Леди Кроули до сих пор тщательно следила за туалетом, со вкусом подбирала наряды и украшения к ним. Лучшие дизайнеры магического сообщества проектировали ее образ, используя наиболее прочные, дорогостоящие из всего сегмента ткани, делая акценты на ее жизненных ценностях и отдавая дань моде чистокровных волшебников, которая с годами практически не менялась, главное — знать, актуальны в новом сезоне рюши и камни или нет. Даже сейчас строго сидящее на леди Кроули черное приталенное платье с веерообразным стоячим воротником указывало на ее принадлежность к традиционному высшему свету, а оттягивающие мочки ушей бриллиантовые шандальеры буквально кричали о том, что за многолетнее существование семейству повезло не только не обеднеть, а значительно приумножить нажитый капитал. В былые времена она питала страсть к высоким каблукам, ради них приучала себя шагать от бедра, но ныне здоровье не позволяло ей такой роскоши, и потому она всегда прятала под длинным подолом неприметные и ничуть не элегантные, но такие удобные для больных ног балетки, широкие и разношенные. Одним словом, она олицетворяла собой подчеркнутую элегантность. Но Мерлин свидетель: вся эта нарядная мишура для искусственный рождественской елки и подарочная обертка для самых невкусных конфет — последнее, до чего Одри было дело, когда леди Кроули выбирала ее своей мишенью.       — Подойди сюда, — произнесла Имберта с нажимом, уже спокойнее.       Как известно, затишье бывает только перед бурей, предвестником чего-то иного стать ей не суждено, остальное — лишь опасное заблуждение. Одри напряглась еще больше, но ослушаться не посмела. Колени дрожали, но она, бесшумно выдохнув, медленно спустилась вниз, для успокоения пересчитав на пути ступеньки. Их было, как и всегда, десять.       — Разве так приветствуют старшего и уважаемого члена семьи? — грозно произнесла леди Кроули, пренебрежительно рассматривая выбившиеся из высокого хвостика прядки русых волос и капельку пота, стекающую по лбу внучки.       — Добрый вечер, — еле слышно пролепетала Одри, присев в реверансе. Из-за волнения она пошатнулась и едва не потеряла равновесие, но вовремя переставила ногу в более удобное положение.       — Скверно. Крайне скверно, — фыркнула Имберта, поджав губы, ведь от ее зоркого глаза не ускользнула промашка девочки. — Что ты забыла у портрета лорда Кроули? Откуда такая дерзость?       — Я… я хотела с ним поговорить, — последнее, чего желала Одри — выворачивать душу перед отчитывающей ее женщиной, чужой, черствой, беспрекословной. Тем не менее от ответа ей не уйти.       — О чем ему говорить с тобой, если ты и двух слов связать не можешь? — Имберта подалась вперед, ее пристальный колкий взор блуждал по лицу малышки, тем самым пресекая гипотетические попытки что-то утаить.       — О папе, — прошептала Одри, к горлу которой подступал ком. Ее крохотное сердечко вдруг забилось быстрее, бухающие удары закладывали уши, а по-прежнему цепляющиеся за юбчонку ручки подрагивали, будто трепыхающиеся крылья раненой бабочки, не оставляющей надежду взмыть в небо и спастись.       — Что ты сказала? — леди Кроули угрожающе понизила голос. Вопросительная интонация не была признаком невнимательности, напротив, демонстрировала неверие в услышанное.       — О папе! — внезапный крик души, на который сорвалась не ожидавшая от себя подобного Одри, эхом прокатился по холлу, отлетел рикошетом от содрогнувшихся стен и чуть не сбил с ног Имберту. Та изумленно распахнула глаза и, то открывая, то закрывая рот, видимо, пыталась осознать произошедшее и подобрать речевую оболочку для выражения своих эмоций.       — Как ты… Что ты… Невоспитанная мерзавка!       Время для Одри остановилось. Она перестала понимать, что происходит, потеряла способность различать слова, обдумывать их, формировать собственные, потому что после оскорбления последовало то, к чему она снова и снова себя готовила, но привыкнуть и смириться просто не могла, да и вряд ли это возможно. Хлесткий, отрывистый удар пришелся на коленные чашечки, трость опустилась с глухим стуком, мелькнула перед Одри и вернулась в исходное положение. Неистовая боль укутала в колючее шерстяное одеяло, с головой накрыла волной ледяной соленой воды, не давая вдохнуть полной грудью, заполнила желудок, выворачивая его наизнанку и вызывая приступ тошноты, ослепила снопами искр, запущенных в небесную синеву ее глаз в честь очередного триумфа леди Кроули. Одри резко схватилась за коленки, крепко зажмурившись, чтобы не заплакать. И это было ужасной ошибкой.       — Беспардонная дрянь!       Следующий пронзительный удар она получила точно по тыльным сторонам ладошек. Мгновенно проявившиеся на белоснежной бархатной коже красные полосы горели так, словно Одри сунула руки в камин, поджарила, достала обугленные косточки и теперь пробовала ими пошевелить. Она, сложившись пополам, кое-как стояла на месте — конечности ныли, пульсировали, дрожали, побуждая перестать сопротивляться, рухнув на пол и смиренно покорившись изводящему ее деспоту. Но внезапно Одри почувствовала, как боль, страх и сглатываемые слезы трансформируются где-то внутри нее, глубоко-глубоко, в нечто неведанное, разрушительное, губительное. Прилив сил помог духу воспрять, наэлектризованный поток энергии зализывал как душевные увечья, так и телесные, влажной прохладой ласково целовал там, где мгновение назад багровыми бутонами расцветали укусы. Тело покалывало так, будто кровь стремительно приливала после продолжительного онемения. Каждая клеточка до краев наполнялась бурлящей яростью, напоминая жерло проснувшегося вулкана.       Одри медленно подняла голову, пугающее спокойствие ее взгляда отрезвило взбудораженную Имберту. Зашуганная девочка прежде не пыталась дать отпор, но сейчас всем своим молчаливым видом выражала протест устоявшейся традиции рукоприкладства. Одри сжала кулаки так крепко, что костяшки пальчиков побелели, а ноготки ощутимо впились в ладони. Леди Кроули, опасаясь дальнейших действий внучки, приподняла трость, то ли приготовясь защищаться, то ли собираясь напасть первой. Напряжение между ними сгущало воздух, делало горячим и вязким, подобно свежесваренной карамели. Оставленные без внимания предки на картинах оживились, замельтешили, продолжая хранить молчание. Нервы Имберты сдали раньше, чем ловец успевает поймать снитч в квиддиче, и она замахнулась для очередного удара, однако в паре дюймов от коленей Одри злополучная палка вырвалась из ее рук, отлетела в сторону, громко стукнувшись о мраморную кладку, и покатилась к входной двери. Малышка никогда не узнает, но именно после этого потрясающего невербального Экспеллиармуса Перо приема вписало ее имя в Книгу доступа школы чародейства и волшебства Хогвартс.       Замешательство леди Кроули, вопреки ожиданиям, было недолгим.       — Проклинаю Мерлина за то, что ты не родилась сквибом. Тогда я без малейших колебаний выжгла бы твое поганое имя с генеалогического древа и выставила тебя из своего дома! — едко прошипела она, скрипя зубами и брызгая слюной.       Одри не успела ответить, потому что Имберта, лишившись оружия, не растерялась и влепила девочке такую сильную затрещину, что та на этот раз не смогла удержаться на ногах и шлепнулась на лестницу, неприятно ударившись плечом. Боль с новой силой патокой разлилась по телу, и Одри, изнуренная, ослабевшая и до глубины души несчастная, наконец дала волю всему накопившемуся за день. Подтянув ноги, свернувшись калачиком прямо на ступеньках, она содрогалась от беззвучных рыданий. Горькие слезы катились по щечкам, капали с подбородка на белую блузочку, впитывались в ковер, образуя на нем замысловатые завитушки. В свои целых пять лет Одри по-прежнему была ребенком. Маленьким, наивным и никому не нужным. Даже смелость и проявившаяся магия не могли этого изменить — девочка была беззащитна перед произволом взрослых, распоряжающихся ее жизнью в угоду своим интересам, третирующих ее по любому поводу и воплощающих свои нереализованные амбиции, чтобы обрести самоуважение, которое в юности было для них запретом со стороны их же родичей. Порочный круг, поломавший не одну судьбу и не одно счастье, а это даже набитый до отказа сейф в банке компенсировать никогда не сможет.       — Что здесь происходит? — удивленный голос Летиции раздался откуда-то сверху.       — У твоей дочери напрочь отсутствуют манеры. Это нужно исправлять, пока она не выросла и не опозорила нас выходками вроде связи с безродной полукровкой или, упаси Мерлин, отвратительной грязнокровкой.       — Перестаньте, Имберта, это абсолютно неуместно!       Неуместной была вся их перепалка в целом, когда рядом на лестнице лежал ребенок и горько рыдал, но что говорить — Летиция и леди Кроули стоили друг друга. Поразительно, что при их многочисленных схожестях характеров и поведения они не приходились друг другу кровными родственниками. Малышка, которую до сих пор потряхивало, прикрыла припухшие глаза и под причитания матери задремала, подложив под голову ладошки.       Долго Одри не проспала. Она открыла глаза в своей комнате, на широкой двуспальной кровати — единственное, что в особняке Кроули она поистине любила. За окном окончательно стемнело, лишь лунный свет блекло освещал широкие полки книжного шкафа, доверху забитого книгами, по которым Одри прилежно училась читать, чтобы хоть чем-то себя отвлечь в те дни, когда ее заставляли сюда возвращаться. Усердие принесло плоды, и уже в три года она читала гораздо лучше своих ровесников, многие из которых и говорили-то с трудом. Даже Драко до сих пор некоторые слова произносил по слогам, о чем девочка не стеснялась напоминать каждый раз, когда он упрекал ее в безрассудстве. Помимо литературы, в ее обители были и другие детские сокровища — сундучки с игрушками, кукольный дом размером с нее саму, холст с красками разнообразных видов, коллекция вкладышей из упаковок шоколадных лягушек — предмет гордости каждого ребенка, — а в углу пылилась настоящая скрипка, на которой Одри однажды мечтала научиться играть, но пока получалось скверно, ведь наставника не искали, а самостоятельность в таком тонком искусстве вряд ли приведет к достижению цели. Для образованных леди и джентльменов необходимо было лишь музицирование на фортепиано, в чем и натаскивала Джустина, остальное — прихоть, которую никто не поощрял. Одри не питала страсти к клавишам, считала механическими, какими-то бездушными и требующими одного лишь знания нот и техники — в общем, бренчала на них исключительно по необходимости. Другое дело струны — чистый надрывный звук, объемный, такой разнообразный, постоянно бросающийся в крайности — то грозный, ругающийся на смычок за попытки залезть скрипке в душу, навязаться со своими ласками и вниманием, то нежный, льющий кристально прозрачные слезы, рассыпающийся в признаниях в любви смычку, который его не послушал и, несмотря на напускные возражения, утешил и полюбил скрипку… Одри мечтательно улыбнулась, поглядывая на инструмент. Когда-нибудь она до него доберется.       — Ретч, — негромко позвала она, поправляя подушку и устраиваясь удобнее. От криков и плача в горле першило так, будто сегодня не магия проявилась, а «Пушки Педдл» впервые за время своего существования одержали победу.       В комнате раздался хлопок, и Одри различила у двери маленькую ушастую тень, переминающуюся с ноги на ногу.       — Ретч слушает госпожу Одриенну, — хрипло пробормотал домовик, старчески причмокнув, и поклонился.       — Принеси воды, пожалуйста.       Ретч исчез, а Одри поежилась, натянув одеяло до подбородка. Конечно, соблюдать вежливость по отношению к обслуге ее никто не обязывал, скорее, мать отчитала бы ее за это, а Люциус и вовсе долго и нудно разъяснял бы, на каком месте в цепочке классового неравенства возвышается она, а на каком пресмыкаются эльфы. Но домовики — единственные, кто прислушивался к желаниям девочки, хоть и не по собственной воле, их обязывал контракт, но даже подобное внимание за неимением лучшего даровало приятные ощущения. Да и воспитали ее все-таки хорошо, как бы Имберта ни пыталась доказать обратное.       — Вода для госпожи Одриенны, — Ретч появился так же неожиданно, как пропал.       — Долго ты, — хмыкнула Одри, приняла у него стакан, осушила до дна и вернула в его морщинистые лапки. — Леди Кроули ябедничал?       — Если госпоже Одриенне ничего больше не нужно, то Ретч уходит, — пробубнил домовик, пропустив мимо ушей детскую колкость, дежурно поклонился и трансгрессировал.       — Противный.       Одри повернулась на бок, прикрыла глаза и только приготовилась фантазировать о светлом будущем вдали от семьи, как входная дверь скрипнула. Послышались крадущиеся шаги, затихшие где-то рядом.       — Ты спишь? — шепнула Летиция. Девочка сразу поняла, что пришла мать, ведь леди Кроули считала ниже своего достоинства посещать комнату той, которая и в родословной-то была лишняя.       Одри не была настроена на разговор, упорно молчала и делала вид, что посапывает. Но тут до ее носика доплыл тяжелый горьковатый парфюм, который мать пшикала на все, чего касалась, и малышка, поморщившись, громко и смачно чихнула.       — Опять притворяешься, — вздохнула Летиция, откинув ее одеяло и присев на краешек кровати. — Будь здорова.       — Спасибо, — машинально буркнула Одри и открыла глаза.       Черты лица и бежевый шелковый пеньюар растворялись во мраке стройного силуэта Летиции, длинные волнистые волосы каскадом струились по узким напряженным плечам.       — У меня для тебя новость, — Одри смиренно слушала, сцепив ручки на животе поверх одеяла. — Завтра утром ты возвращаешься в Малфой-Мэнор. Меня срочно вызывают на работу — в нашем отделе возникли некоторые проблемы, и министр Багнолд в одиночку не справляется. В следующие выходные забрать тебя я тоже не смогу, поэтому, скорее всего, увидимся только через две недели, если не возникнет никаких препятствий.       — Правда? Это так здор… — от радости Одри подскочила на кровати и хихикнула, но, услышав предупреждющее покашливание матери, тут же взяла себя в руки, спокойно продолжив: — Извини. Надеюсь, на работе все будет хорошо.       — Благодарю, — вежливо кивнула Летиция, поднимаясь. — И еще кое-что. Кажется, ты искала именно это.       Она вложила в ладошку дочери какую-то карточку и поспешила уйти.       — Но мама…       — Что я тебе говорила сегодня про «но»? — уже на пороге строго, но беззлобно напомнила Летиция. — Заканчивай с этим, и сразу станет легче жить. Доброй ночи, Одри.       Стоило дверной ручке повернуться, и девочка спрыгнула на холодный пол, запуталась в одеяле, мерлинувшись, отбросила его в сторону и стремглав бросилась к окну. Расправив загнувшиеся края карточки, Одри бережно поднесла ее под лунный свет и застыла на месте, жадно вглядываясь в запечатленных на ней людей. Незнакомых ей, счастливых, влюбленных людей, ведь мать была не более чем блеклой копией этой красавицы из недалекого прошлого, а тот факт, что самодовольного мужчины рядом с ней уже несколько лет не было в живых, казался затянувшейся абсурдной шуткой.       Однако, на миг абстрагировавшись от восприятия малышки Одри, стоило подтвердить, что на черно-белой колдографии на самом деле радовались жизни молодожены Амадеус и Летиция Кроули. Поначалу собранные и серьезные аристократы, нацепившие неискренние вежливые улыбки, безразлично смотрели в камеру. Но затем лорд, по всей видимости, уставший изображать благородство, коварно улыбнулся, тотчас подхватил супругу за талию и закружил ее в спонтанном нелепом вальсе. Глаза Летиции лучились беззаботностью, пылкостью, нежностью — калейдоскоп обычных человеческих чувств мелькал на ее расслабленном лице, чего Одри ни разу не доводилось узреть. Когда Амадеус поставил ее на место, она потрепала его по темным вьющимся волосам и мягко поцеловала в губы. И теперь они посмотрели в объектив совершенно иначе, легко и задорно. Летиция тесно прижалась к Амадеусу, положив руку на лацкан его пиджака, а тот горделиво вздернул подбородок и устроил ладонь на ее талии. Так и застыли они в вечности, бросая вызов испытаниям, которые их любовь пообещала пройти вместе. До самого конца.       Одри дрожащими пальцами перевернула карточку. На белой глянцевей бумаге аккуратным мелким почерком было выведено: «Сегодня узнала, что беременна. Мад, Люци и Сев ждут девочку, а мы с Цисси надеемся на послушного ребенка».       Горячая слезинка упала прямиком на слово «послушного».

***

      Следующим вечером в Малфой-Мэноре проходили традиционные посиделки у камина. Люциус и Нарцисса нежились в креслах и беседовали обо всем, что придет в голову, попивая кофе, а Драко и Одри расставляли фигурки магических зверей, деля их на виды согласно книге Ньюта Саламандера. Семейную идиллию прервал стук в окно — совиная почта. Нарцисса, отставив чашку на блюдце в сторону, пошла проверить, кто мог прислать письмо в такой поздний час. Люциус нахмурился, выжидающе похлопывая ладонью по подлокотнику, а дети загадочно переглянулись.       — Тут целая посылка, — Нарцисса несла в руках увесистую картонную коробку, перевязанную черной атласной лентой. — Для тебя, золотце.       Передав подарок крестнице, она вернулась в свое кресло.       — А почему? — возмутился Драко, скосив подозрительный взгляд на подругу.       Одри, не обращая внимания на его бурчание, коснулась бирки, прикрепленной к ленте, гласившей: «Леди Одриенне Имберте». Она покрутила коробку, присматриваясь, где ее удобней можно открыть.       — Достаточно просто сделать так, крохотка, — снисходительно пояснил Люциус, взмахнул палочкой, что-то прошептав, и ленточка самостоятельно сползла на колени девочки.       Одри трепетно, медленно распечатала непримечательную на вид обертку и, ахнув, широко распахнула глаза. Внутри ее ожидал сюрприз в виде моря разнообразных сладостей на любой вкус, размер и побочный эффект. Шоколадные лягушки, «Берти Боттс», имбирные тритоны, засахаренные крылья бабочек, желатиновые червячки, карамельные бомбы, нуга, ириски, шипучки… Если есть все это на завтрак, обед и ужин, то им с Драко не прикончить запасы и за две недели.       — Мерлинова борода, — у Драко отвисла челюсть, а глаза загорелись недобрым огнем, оповещающим, что остановиться вовремя он вряд ли сможет — придется вызывать врача из Мунго, дабы без последствий привести его в чувства.       Одри вовремя заметила в уголке сложенный вдвое кусочек пергамента. Неспешно развернув его, она, привыкшая к каллиграфии, удивилась корявым чуть смазанным буквам: «Примите мои глубочайшие извинения за то, что имел неосторожность вас обидеть. Пусть в вашей жизни будет гораздо больше радостных событий, очаровательная юная леди».       — Дядя Люци? — она подняла искрящийся взгляд на крестного.       — Да, крохотка? — тот внимательно наблюдал за девочкой.       — Прошу, угощайтесь все, мне одной много, — Одри передала коробку Нарциссе. Конфеты не имели для нее такого значения, как записка, которую девочка бережно сложила и спрятала в кармашек юбчонки, где теперь хранила и колдографию родителей. — А что за мужчина тот мистер, который приходил вчера? Северус, кажется?       — Ах, это от него? Ни за что бы не догадался, — Люциус задумчиво почесал подбородок. — Профессор Северус Снейп, наш близкий друг еще с самой школьной скамьи. Он… Спасибо, душа моя, — лорд, довольно улыбаясь, принял от супруги горстку своих любимых лакричных палочек, которые остальные присутствующие здесь на дух не переносили. — Он декан факультета Слизерин и преподаватель зельеварения в Хогвартсе.       Одри упоенно уставилась на лучшего друга.       — Драко?       — Ну мам, не бери пестрых пчелок, я их люблю! — воскликнул тот, заметив, что Нарцисса положила на свой кофейный столик коробку лакомств, которую он уже успел приметить, а после повернулся к Одри: — Что?       — Мы обязательно поступим на Слизерин. Готовься.