Снежный барс

      «Как это замечательно: протянуть руку, коснуться и почувствовать чье-то тепло. Как долго, сам того не замечая, я жил без этих ощущений.»

Хроники Заводной Птицы. Харуки Мураками

***

      В небольшом двухэтажном кафе царит неуютный полумрак, от чего Хёнджин напряжённо жмурит уставшие глаза, стараясь в затемненном окне высмотреть худенький силуэт курящей у входа в университет омеги. Феликс в том самом красном пиджаке мягко улыбается какому-то парню со своего потока, одной рукой удерживая огромный планшет с натянутым на него полотном. На улице похолодало, Хёнджин замечает покрасневшие кончики чужих аккуратных пальцев и тяжело вздыхает сотый раз за последние пять минут.       — Тебе не кажется, что мы выглядим сейчас немного странно? Не думаешь, что вам стоит обсудить всё как можно скорее? — Чонин, кажется, мучениями брата наслаждается. — Всё ещё не могу поверить в то, что ты смог его обидеть.       Нет, Чонин точно над ним открыто издевается, поглядывает осуждающе, и мужчина не может винить брата в таком поведении, потому что всей душой согласен с чужим мнением. Сам не верит, что по собственной глупости смог причинить боль полюбившемуся человеку. Без Феликса не можется. Каждую свободную минуту рука тянется к телефону в неосознанном желании написать хотя бы что-то. Хочется отправить глупый смайлик, спросить, как у того дела, напомнить, что на улице с каждым днём холодает сильнее из-за приближающихся муссонов. Смотря на красные замёрзшие руки, хочется скупить все перчатки в мире, чтобы омега мог менять их каждую секунду. Лишь бы больше не было больно. Лишь бы хоть раз увидеть ласковую улыбку, обращённую именно к нему.       — Я был слишком растерян. Просто не успел сказать ему хоть что-то. — спустя длительные минуты тишины наконец-то отвечает. Оправдывает сам себя, но смысла в этом не видит.       — Да что ты говоришь. А остановить его на выходе из квартиры оказалось тебе тоже не под силу? — на это Хёнджин лишь закатывает устало глаза, смиренно кивая на чужую фразу.       Вспоминая тот момент, альфа понимает, что тогда мог думать лишь об одном. Он всеми силами пытался перебороть глупые предрассудки, растущие в нём словно сорняки, размышлял об отцовских словах и пытался принять мысль о том, насколько маленький омега стал важен в его жизни.       Когда Хёнджин поворачивается обратно к окну, его ожидает лишь пустая университетская парковка, усыпанная зелёными листьями клёна. Упустил. Снова. И почему же Феликс вечно убегает?       Об этом альфа не перестаёт думать по пути на работу, во время послеобеденного совещания, готовя быстрый ужин и даже ложась в холодную постель. В голове лишь одно имя и бесконечность вопросов, на которые ответит лишь один человек во всей вселенной. Но Феликса беспокоить больше не хочется.       Такое ощущение, словно собственноручно загнал клинок прямо в чужое нежное сердце. Феликс ведь весь из себя словно ворох хрупких снежинок, готовый исчезнуть лишь из-за одного неверного касания.       Теряясь в своих сожалениях, Хёнджин всё никак не может прийти к единому решению, разрываясь между смертельно сильным желанием позвонить и зудящей под кожей мыслью окончательно оставить Феликса в покое.       Для себя покой мужчина находит в охлаждённом виски на дне нескончаемых гранёных стаканов. С каждым сделанным глотком гложущее чувство вины становиться всё тише, от чего засыпать становится хотя бы немного легче. Заливаться алкоголем в одиночку становится неинтересно уже спустя неделю, поэтому к делу мужчина подключает своего верного друга. Минхо оказывается ужасным собутыльником, после выпитого принимаясь громче угрызений его собственной совести доказывать измотанному Хёнджину уровень неправильности его поступка.       Ещё спустя дня три альфа основательно устаёт от нескончаемого похмельного состояния, вечных головных болей и чувства тянущей сухости в горле, переключаясь на работу полностью. Проснувшись рано утром от неприятной пульсации в висках, он уже знает, что увидит первым, как только сможет разлепить глаза после двухчасового сна, больше похожего на кому. На красивой минималистической тумбе — забитая до краёв самодельная пепельница. На мягком пушистом ковре цвета топлёного молока — огромное ржавое пятно, которое он случайно оставил, кажется, ещё дней пять назад, неуклюже уронив почти пустой стакан с недопитым виски. Хуже всего — хаотично рассыпавшиеся осколки бутылки, которую он в порыве злости со всей силы бросил в стену, пытаясь хотя бы так выплеснуть всю горечь, собравшуюся у него под рёбрами.       Надоедливые мысли всю жизнь были его злейшим врагом. Принять и поменять своё восприятие окружающей его социальной группы оказалось устрашающе тяжело. Родители, что всегда были стабильной константой в его жизни, казалось, не могли больше обеспечить ему того комфортного чувства надёжности, которое присутствовало в их семье почти всё его детство. И разве навязанные ребёнку ценности — единая безусловная истина? Разве стоит мнимое положение в обществе тех страданий, на которые он обрекает не только себя, но и мальчишку, что забрал себе его душу и сердце? Говоря о вечности, разве не то будоражащее чувство глубоко в черепной коробке, протекающее по венам, щекочущее рёбра и кончики пальцев на ногах, разве не оно даёт нам почувствовать морозящее могущество вселенной?       Вместо виски, топясь в тоннах бумаг, Хёнджин понимает, что дальше так продолжаться не может. Не помня даже, как сумел добраться до офиса в таком разбитом душевном состоянии, находит силы лишь на то, чтобы дождаться обеденного перерыва. Второпях укладывая подписанные и проверенные документы в обманчиво упорядоченные кучи, мужчина торопливо выбегает из офиса, оставляя на своём столе телефон и ключи от машины, погребённые под листами важных бумаг. Опомнившись уже на подземной парковке, он удачно ловит одного из хорошо знакомых ему альф из штата его личной охраны, прося немедля подвезти к зданию университета, где, по словам Чонина, у омеги как раз должна подходить к концу последняя пара на сегодня.       Всю дорогу в салоне автомобиля звенит лишь неловкая тишина, но Хёнджин даже не пробует обратить на это внимание, полностью сосредотачиваясь на мысли о том, что совсем скоро он снова сможет прикоснуться к Феликсу. Его омега сможет снова оказаться в его руках, и это единственное, что помогает зверю успокоиться хотя бы немного.       Пушистую макушку рядом со смутно знакомым ему мужчиной, спина которого загораживает почти весь обзор, Хёнджин замечает ещё на подъезде к зданию художественного института. Наблюдать за такой картиной оказывается занятием действительно неприятным. Словно раскаленное железо, неудержимая злость разливается в груди. Джисоб добрался к его омеге снова, угрозы не помогли, и поэтому, прямо сейчас вылетая из машины на ходу, Хёнджин обещает самому себе, что именно с этой секунды с альфой будет покончено раз и навсегда.       Наблюдая за тем, как чужая жилистая рука нагло прижимает Феликса к машине, преграждая тому все возможные пути побега, Хёнджин звереет окончательно, не замечает декоративной ограды вокруг университетской клумбы и налетает на ту всем своим телом. Натужный звон металлических прутьев притягивает внимание каждого, находящегося на площади перед университетом, но Хёнджин даже не думает об этом, взглядом ловя заплаканные глаза своей омеги. Мужчина видит, как тяжело дышит Феликс, как сильно старается держать под контролем затапливающую сознание волну истерики, и не сдерживает грозного рыка.       Его омега на грани слёз. Лишь эта мысль красным сигнальным огнём горит в его напряжённом до предела теле, не давая ни минуты на размышления. Уберечь, успокоить, обезопасить.       От Джисоба даже мокрого места не останется. Он устроит ему настоящий ад на земле, но обеспечит Феликсу полноценную и стопроцентную безопасность. За каждую слезу, что обронил его омега. За все страдания и горечи, что ему пришлось пережить. Он заставит заплатить его за всё.       Все последующие события пролетают мимо него, словно замыленные кадры на старой киноплёнке. Руку, что секунду назад только готовилась к удару, опаляет яркой вспышкой невыносимо острой боли. С особым удовольствием Хёнджин впитывает в себя хрустящий звук ломающегося носа, пугающе спокойно наблюдая за тем, как Джисоб скрючивается от жгучей боли прямо у ног омеги. Этого альфу совсем не жалко. Дали бы Хёнджину волю — с удовольствием ни одного пальца не оставил в целости.       Бушующий шторм в его душе наконец-то сменяется убаюкивающим штилем, из-за которого мелкие всхлипывания он замечает не сразу. Пока охрана университета скручивала руки Джисоба, на неподобающее поведение которого успели донести и другие студенты, Феликс, оказавшийся в надёжных руках, дал волю эмоциям, хватаясь за рукава чужого пиджака, словно за спасительную соломинку.       Хёнджин видит, как омегу накрывает всё сильнее, чувствует, как сильно тот дрожит в его объятиях, поэтому, без слов подхватывая того на руки, прячет от всего мира за своей надёжной спиной. Охрану на себя берёт Минхо, сорвавшийся с работы после первого же странного сообщения от своего друга.       Скрываясь в любимом мерседесе, Хёнджин мысленно благодарит вовремя подоспевшего друга на его машине и замечает, как Феликсу становится комфортней. Омега расслабляется, чувствуя себя в безопасности, окутанный мягким запахом полюбившегося альфы. Мужчина его не трогает, молчаливо убаюкивает на своих коленях, позволяя успокоить дыхание, рукавами всё того же пиджака вытирая мокрые дорожки горьких слёз.       Когда чужая истерика сходит на нет, Хёнджин ласково касается чужого подбородка, заставляя Феликса посмотреть себе прямо в глаза. Его морозящие ледники тонут в искрах искренней благодарности, а Хёнджин осознает, что, оказывается, может утонуть в ком-то настолько глубоко.       Омега делает несколько медленных вдохов и выдохов, успокаивая сбившееся дыхание. Старается прийти в себя, утирая засохшую соль с веснушчатых щёк, и смешно распахивает заплаканные глаза, понимая, что где-то потерял свою чёрную маску. Хёнджину же плевать на всё. Плевать на чёртову маску, на Минхо, что терпеливо ожидает у машины, плевать и на Джисоба, которого успешно загружают в машину только что приехавшей полиции. Всё, что он видит, — гипнотизирующие бездны цвета бескрайнего моря.       — Зачем ты приехал, хён? — полностью придя в себя после выматывающей истерики, Феликс начинает смущаться. Мочки его ушей краснеют, заливаются румянцем, словно нежный яблоневый цвет, а Хёнджин, смотря на это, падает. Снова падает в омут этих чувств.       — Я просто чувствовал, что нужен тебе.       Омега не отвечает больше ничего, лишь устало вздыхает, горячим лбом утыкаясь в подставленное плечо. Ему требуется ещё минут десять полной тишины и мягких поглаживаний по пояснице, чтобы снова собрать себя по кускам, возвращая маску сильной независимости себе на лицо.       — Спасибо, хён.       Хёнджин умеет учиться на своих ошибках, поэтому больше не напирает. Повинуясь просьбе мальчишки, лично доставляет того к дверям его квартиры, убеждаясь, что омега действительно чувствует себя немного лучше. И пока Феликс марает руки в серых красках очередной эмоциональной картины, Хёнджин смиренно возвращается в офис, планируя остаться там до самого рассвета. Работы накопилось действительно много.

***

      Часы за работой пролетают мгновенно, Хёнджин отвлекается лишь на неожиданно громкий звук грома, замечая, что за окном начинается настоящий ливень. Погода уже давно не радует полноценными солнечными днями, поэтому альфа совсем не удивляется подобным переменам, возвращая взгляд на бумаги. Словно выполнив долг, что гложил его долгие дни, зверь внутри него притаился, позволяя мужчине сбросить груз длительных переживаний. Решая сделать себе маленький перерыв, потирая виски от усталости, Хёнджин заглядывает в соседний кабинет, предлагая Минхо отвлечься от работы.       В курилке непривычно тихо, рядовым сотрудникам офиса осталось отработать всего полтора часа, прежде чем их рабочее время на сегодня подойдёт к концу, поэтому каждый из них старается выполнить оставшиеся задания побыстрее. В прохладном помещении мужчины долгое время остаются лишь вдвоём, пока их мерные разговоры не прерывает вежливое приветствие охранника. Тот стеснительно отходит к противоположной стене, стараясь вообще не обращать на себя внимания, но неожиданно спотыкается, когда из его рации доносится невнятое шуршание. Краем уха Хёнджин прислушивается к чужому разговору, подрываясь с места сразу же после того, как слышит описание гибрида, проникшего на территорию офиса без разрешения.       Локации сменяют друг друга, и альфа оказывается в просторном холле, кажется, уже в следующую секунду, словно по собственной воле телепортируясь туда, куда так сильно рвётся его сердце.       Замечая то, к чему он стремился так отчаянно, глупое сердце подскакивает куда-то к горлу, а сам альфа застывает на месте пораженно, пока до его навостренных ушей не доносится разбитое:       — Хён, я не знаю, что мне делать.       Феликс ждёт его прямо у стеклянных дверей, весь промокший до нитки. Мягкая шерсть на его ушах слиплась в мерзкие влажные комки. Нос покрасневший, а глаза — затопленные ледники. Совсем как потерянный котёнок: несчастный и одинокий.       Хёнджин спешил к нему, не замечая ничего вокруг, пропустил мимо ушей удивленные шепотки сотрудников, смешки Минхо и вопросительные отклики охраны. Как только услышал, что у входа топчется промокшее пятнистое чудо, отказывающее в просьбе покинуть приватную территорию, не нашёл в себе сил, чтобы остаться на месте. Пусть это был бы не он, пусть какая-то другая мокрая кошка решила переждать дождь под крышей его здания. Ему просто нужно было убедиться.       Снова этот ребёнок в коротком топе, и альфа вздыхает устало, стаскивает чужой до нитки промокший пиджак, накидывая на хрупкие плечи уже свой. Сухой и тёплый. Пропитанный сигаретным дымом и запахом акварельных красок. И с пятном от карамельного сиропа прямо у сердца.       — Ты курил, хён. — Феликс знает, что запах, впитавшийся в плотную ткань, точно не альфий феромон. Его дым пахнет едким ментолом и табачной горечью. Эти же сигареты – слишком крепкие, слишком приторные. — А ещё пил сладкий кофе.       Омега шмыгает мокрым носом, морщит его, как кот и забывает о том, что маска его снова осталась где-то посреди улицы утопать в дождевых лужах. Хёнджин не может насмотреться. Скучал. До безумия. И кому какая разница — горделивый Ирбис или ласковая кошка?       Насмотреться не могут и сотрудники, что попадаются им по пути. Каждый считает своим долгом оглянуться и засмотреться. Строгий начальник и удивительной красоты омега. Одет немного вызывающе и выглядит совсем не как человек из их кругов.       А мужчине глубоко наплевать на всё, кроме котёнка в его руках. Феликс доверяет и льнет к тёплой груди. Прячется в его объятиях, пока они поднимаются на лифте. Хватается за широкую ладонь по пути к чужому кабинету. И не выпускает пушистый хвост из ладоней. Нервничает.       Какое же чудо он почти что упустил. Куда ему без этого бенгала? И хвостик ведь красивей всех, что видел ранее. И ушки пушистей любых других в этой вселенной.       В кабинете Феликс, словно маленькая запуганная кошка, забился в угол его дивана, трусясь то ли от холода, то ли от нервов, явно желая слиться с окружающим его интерьером. Столько неловкости омега не испытывал уже давно. Отвлекать мужчину от работы жутко не хотелось, но перспектива снова остаться дома в громком одиночестве пугала сильнее. Без альфы не моглось.       Хёнджин выглядел настолько сосредоточенно, уставившись в яркий экран компьютера, что Феликс старался даже дышать тише. Но мужчина, быстрее закончив письмо, что не успел дописать ещё час назад, отправляет его не глядя, хватая сменную рубашку, что всегда припасена в закромах кабинета на случай привычных для него казусов.       Омега переодевается быстро, неловко отдаёт промокшую одежду, прячет голые бедра в большой рубашке и радуется, что хотя бы носки остались сухие. Носки с маленькими милыми котятами. Ну что за чудо.       Феликс сам весь из себя невозможный, сказочный и притягательный.       Словно боясь спугнуть маленького зверька, Хёнджин садится рядом с ним осторожно. Просто позволяет коту забиться к нему под бок, давая уместить холодные ступни между его крепких бёдер. Чужая мокрая макушка на его плече ощущается правильней некуда. Хёнджин на уверенно промокающую ткань хлопковой рубашки не обращает внимания, лишь ласково играется с прижатым к голове ушком, расчесывая шерсть кончиками пальцев.       Феликс начинает сопеть почти сразу. Мужчина слышит, как тяжело тот дышит через рот, поэтому звонит Минхо, прося занести ему в кабинет горячее какао и необходимые медикаменты. Друг, на удивление бесплатно, соглашается, и уже через двадцать минут его любопытная макушка без стука появляется в дверях кабинета.       — Ну как твой ангелок? — на это Хёнджин только рычит тихо, пряча веснушчатое лицо в своей шее. — Ну что за собственник.       Минхо негодует шутливо, оставляет всё нужное на небольшом столике возле дивана, тихо прощаясь и желая удачи. Удача Хёнджину пригодится. Потому что во сне омега принимается капризничать. Феликс отказывается просыпаться, упорно стараясь сбросить со своих плеч надёжно согревающий его пиджак. Его тело начинает гореть спустя минут десять глупой возни. Мелкая дрожь бегает по промерзшей коже, пока сам Феликс пытается залезть мужчине, кажется, прямо под кожу.       Напоить его лекарствами удаётся с трудом. Попробовав горький сироп для горла, Феликс морщится настолько сильно, что Хёнджину на секунду кажется, словно омега тут же вернёт всё влитое в его организм обратно. К счастью мужчины всё обходится лишь тихими чертыханиями и омегу удаётся расслабить пряным какао, после чего он заснул беспокойным сном, зарывшись в мягкие диванные подушки с головой. Будить мальчишку страшно не хотелось, поэтому с новыми силами Хёнджин снова взялся за работу, лишь время от времени поглядывая на Феликса, что словно бездомный котёнок, забился в самый угол дивана, свернувшись там калачиком.       В здании было действительно темно, мрачное помещение лишь иногда освещали яркие вспышки холодных молний, но Хёнджин не решался включить свет, страшась потревожить чуткий сон Феликса.       Когда омега открыл глаза снова, за окном стояла непроглядная тьма, лишь одинокие капли прошедшего дождя тёплыми бликами светились на оконных стёклах. Хёнджин был занят работой, хмуро глядя в какие-то распечатки, свернувшись в три погибели, чтобы блеклый свет от маленькой настольной лампы попадал хотя бы на небольшой кусочек важных документов.       Спина неприятно затекла, тягучим онемением отдавая в поясницу. По голым ногам все время гулял прохладный воздух, из-за чего приходится зябко поежиться, трясущимися пальцами вцепившись в длинные рукава чужой рубашки. Голова трещит по швам, и нормальный вдох сделать никак не получается, поэтому Феликс лишь громко шморгает, мгновенно жалея об этом, потому что потревоженный альфа подскакивает на месте, забывая о работе сразу же. Хёнджин, бросив лишь один взгляд на часы, принимается воркотать над ним словно курица наседка. Феликс, всё ещё слишком сонный, позволяет делать с собой всё, что угодно, с усталым спокойствием давая Хёнджину укутать его ноги в тёплый пиджак и взять себя на руки, снова засыпая уже на пути к подземной парковке.       Следующий раз он просыпается в своей кровати. Феликс слышит тихое шуршание со стороны кухни, тяжело приподнимается на локтях и оглядывается вокруг растерянно. Все художественные принадлежности, раньше разбросанные по всей комнате, оказываются бережно сложенными в укромном углу возле мольберта. На паркете ни капли масляных красок, а в комнате гуляет лёгкий ветер, мягко колыхая белые занавески, на которых молочными бликами расползлись солнечные зайчики, пятнистыми узорами украшая паркет и холодные стены.       Из комнаты Феликс буквально выползает, придерживаясь за стены, чувствуя себя полностью выжатым и не понимая, как именно альфа умудрился не только переодеть его, но и напялить на ступни самые любимые махровые носки со звёздочками. Пахнет до жути вкусно, Феликс слышит, как Хёнджин тихо мугыкает какую-то мелодию себе под нос, игнорируя бесперестанно вибрирующий телефон. Альфа оказывается у кухонного гарнитура, в своей белоснежной рубашке, с закатанными рукавами и взьерошенными пепельными волосами на макушке. Именно здесь и сейчас Хёнджин выглядит очень по-родному. Его пушистый хвост расслабленно двигается из стороны в сторону, пока Феликс тихонько прокрадывается за барную стойку, не находя в себе сил, чтобы оторвать взгляд от чужой широкой спины. Несмотря на раннее утро – маленькие часы в форме велосипеда показывают всего лишь шесть часов, – Феликс чувствует, что действительно выспался. Лишь поймавшая его простуда даёт знать о себе тягучей усталостью и мерзкой болью в горле.       Хёнджин замечает его не сразу. Лишь обернувшись в сторону кухонного островка с тарелками в руках, вздрагивает от неожиданности, но сразу же расплывается в нежной улыбке, встречаясь с заспанными глазами мальчишки. Тот весь опухший, немного покрасневший и до жути уютный.       — Доброе утро, хён.       — Доброе утро, душа моя. — от того, насколько ласково звучит голос Феликса, у Хёнджина трепещут все внутренности.       — Спасибо. За всё. — омега заметно смущается, отводит взгляд куда-то в сторону, прячет хвост в своих ладонях, но мягко улыбается. Так, что у Хёнджина плавится сердце.       — Ты не будешь мне так же сильно благодарен, когда я заставлю выпить тебя тот отвратительный сироп снова.       — Хён! Не нужно, горло уже совсем не болит, правда. Может, не надо?       В смешливых препираниях проходит почти всё утро. Хёнджин заботливо помогает Феликсу вернуться в постель, все-таки вынуждает принять горькие лекарства, задабривая его молочными конфетами, и торопливо прощается, обещая писать каждый час.       После этого мужчина начинает пропадать на работе сутками, оставляя Феликса на попечение Чонина. Тот заваливается к нему с утра пораньше почти каждый день, пропуская практически все пары, принося с собой свежий запах выпечки, тёплой улицы и уюта. Вместе с этим, Хёнджин всегда передаёт что-то от себя. Иногда в бумажном пакете оказываются воздушные османтусовые пирожные, иногда пряный крем-суп из батата, а временами вкуснейший горячий шоколад из кафе у дома и миндальное печенье. Альфа не забывает о нем ни секунды. Отправляет глупые смски, фотографии своих почеркушек на полях каких-то важных бумаг и иногда записывает голосовые, где на фоне гудящего офиса рассказывает о мелких глупостях.       За этой приятной суматохой Феликс даже не замечает, как пролетает целая неделя. Коллекция его картин растёт в геометрической прогрессии, и омега уже не может дождаться момента, когда опекающий его Хёнджин наконец-то позволит вылезти за пределы породнившейся квартиры, чтобы с новой волной вдохновения вернуться в его драгоценную студию. Там он успел провести долгие дни в одиночестве, прячась от любой помощи, после болючего потрясения стараясь избегать любых разговоров. Тогда поведение альфы ранило его особенно сильно. Смотря на его заботливые ухаживания, хотелось верить, что те чувства, которые пытались вверить ему в руки, действительно искренние и чистые, невинные.       За рисованием часы пролетали незаметно. Словно терапия, это занятие помогало выплеснуть всю горечь и счастье, которые копились в его душе годами. На холстах – всегда переплетение сердец и истинностей, словно рентген, отражающий саму суть человеческих чувств. В душе – длинная кинопленка, документирующая каждую секунду пятнистой жизни. Каждая история нашла место в отдельной ячейке в его бескрайнем сердце.

***

      В субботнее утро, открывая дверь своей квартиры под ненавязчивую трель звонка, Феликс никак не ожидает встретить там Хенджина. Мужчина смотрит на него уже привычно – нежно, словно первый распустившийся бутон персикового цветка; ласково, словно трепетное касание горячего морского бриза в последний месяц лета; благоговейно, словно самый преданный последователь, готовый вечно целовать прохладные пальцы его личного божества.       — Ты же писал, что у тебя много работы, — Феликс искренне рад, но снова скрывается в своей безопасной мушле, все еще помня о предательстве.       — Я скучал по твоему запаху. — Хенджин не лукавит, думает о букетах душистых цветов, которые достать с каждым днем становится все тяжелее, вспоминает, как часто стал добавлять корицу в каждый свой напиток, наслаждаясь острой пряностью, и постыдно ощущает, как внизу скручивается горячий узел желания, лишь мыслью возвращаясь к тому, как зарывался носом в грязные простыни, сохранившие в себе чарующий омежий феромон.       Феликс щеками почти не краснеет, позволяет персиковому румянцу перебраться лишь на прохладные мочки ушей и неприкрытые ключицы. Его пижамная рубашка валяется за ненадобностью в спальне, пока худощавые ребра и округлую, по-мальчишески привлекательную, грудь обтягивает лишь мягкий топ на тонких бретельках.       — И как такой очаровательный мальчишка достался именно мне? А, Феликс? Прятался от меня далеко в Скандинавии, пока мое сердце стучало лишь для тебя?       — Что ты такое говоришь? Старикашка, ты хорошо себя чувствуешь? — Феликс подходит совсем близко, мягким касанием лишь кончиков порозовевших пальцев проверяя чужую температуру. Лоб оказывается холодным, а омега, пользуясь моментом, ласковым поглаживанием переходит на щетинистую щеку, в ответ на что мужчина льнет к руке словно домашний кот.       — Я соскучился по тебе. Пойдем в мою квартиру? Я приготовил для тебя подарок.       Прежде чем выйти в прохладный подъезд, Хенджин уже привычным движением набрасывает на округлые плечики свой теплый пиджак, не желая отпускать Феликса от себя хотя бы на метр.       Омега умилительно шлепает за ним в пушистых черных тапках, чувствуя себя удивительно комфортно. Его шерсть пушистая и пышная, после горячей ванны с лавандовой солью, а кожа так и пышет жаром. Хенджин ненавязчиво оплетает его запястье своей большой ладонью, мягко поглаживая тонкую кожу вокруг выпирающей косточки. Зверь внутри тихо урчит, наблюдая за своей парой, – мальчишка выглядит здоровым, румяным и нежным. Феликс открывается ему с новой стороны, и Хенджин до сих пор до конца не уверен, действительно ли заслужил это доверие.       Альфья квартира встречает их слепящей чистотой полов и уютной тишиной, прерывающейся только тихим шелестом бумаг, с которыми игрался лёгкий ветер, порывами залетающий в комнату через открытое окно. Минутой позже в углу прихожей Феликс замечает огромную деревянную коробку, опечатанную и оклеенную разномастными маркировками и обозначениями.       Хенджин видит чужой интерес, подталкивает Феликса в спину, поближе к коробке, и, склонившись к чужому ушку, тихо проговаривает:       — А вот это для тебя, мальчик мой.       Почему-то у омеги начинают дрожать руки. Сердцебиение становится едва различимым на фоне гула собственных мыслей.       — Мне? — в горле появляется странное ощущение удушья, из Феликса вырывается маленький надорванный всхлип.       — Когда я увидел ее на фотографиях, мне почему-то показалось, что эта картина обязательно должна вернуться в твои руки.       Феликс всхлипывает громче, чувствует, как мокнут щеки от неожиданно подступивших слез, и не может сделать последний шаг. Протянутая рука все еще дрожит, пока Хенджин обнимает его всем телом, направляя ледяную ладонь на первую защелку, помогая вытащить картину, скрывающуюся внутри защитной упаковки.       Проходит минут десять, пока Феликс успокаивается и с помощью Хенджина наконец-то касается красивой резной рамы, уже наверняка зная, какую картину увидит на старом полотне.       — Как ты узнал?       — Угадал. В ней слишком много эмоций.       — Я… Когда мой дедушка умер… Когда он умер, у меня поселилось чувство, словно я остался совершенно один. Одинокий в большом-большом мире, где я совсем никому не нужен. Тогда Джисоб старался меня поддержать, перенял на себя обязанность, которой раньше занимался только дедушка. Он находил выставки, помогал с аукционами, а некоторые книги продавал своим партнерам по бизнесу, — Феликс делает глубокие вдохи, старается успокоиться, слышит, как что-то трещит глубоко внутри. — Один из таких партнеров заинтересовался этой картиной, предложил баснословные деньги, а Джисоб забыл о том, что я категорически запретил эту картину каким-либо образом трогать. Он не имел права ее продавать, но я был ребенком и ничего поделать не мог. Тогда мне казалось, что он старается ради меня… Ради нас. Но потом понял, что все это – ради репутации. Помощь бедному сиротке, который оказался удобным. И драгоценным, потому что мои работы приносили ему невероятный доход.       Феликс выпускать картину из рук не хотел. Они переместились на диван в гостиной, и, пока Хенджин готовил успокаивающий чай с мелиссой, мальчик с особой нежностью оглаживал каждый мазок на полотне, касаясь его лишь кончиками пальцев, словно страшась стереть не только краску, но и те чувства, что вложил в свое творение.       — Расскажешь о картине? Почему она так важна для тебя?       — Когда я был в Норвегии лишь год, дедушка впервые повез меня в Йотунхеймен. Неподалеку от одного из горнолыжных курортов у него был свой хютте. Совсем маленький домишко, в самом центре лесной глуши, где мы вечерами пили горячий шоколад на террасе, а я подкармливал лисиц, забредающих на задний двор. То место было для меня особенным. Там я чувствовал себя истинно счастливым. И после смерти дедушки я вернулся туда лишь раз. Тогда еще в городке Эвре-Ордал проходил рыбацкий фестиваль, наш домик был лишь в десяти километрах оттуда, — руки омеги наконец-то перестают дрожать так сильно. Уличив момент, чтобы отвлечь того немного, Хенджин ловко подсовывает ему слегка теплую кружку с душистым чаем, на маленькой тумбочке у дивана оставляя сладкий зефир и орешки, которые, как он заметил, Феликс часто покупает на занятиях.       — Так вот, в том городке я повеселился от души. Убежал от охраны, которую приставил ко мне Джисоб, и скитался между палатками с вкусной уличной едой, напившись глинтвейна. Тогда я едва добрался до дома, упросив местного дедулю подвезти меня на своем снегоходе. Мистер Альвисс был тогда лесником в национальном парке и знал моего дедушку лично. В тот вечер он сам уложил меня спать, запалил камин и запер в доме, чтобы ни один зверь не пробрался внутрь. Я проснулся ночью из-за сильной головной боли, разревелся из-за той пустоты, что резко навалилась на меня всем своим весом, и сел писать картину. Пьяный, зареванный и отчаявшийся. На картине изображен мой родной хютте. Теплый свет из окон, небольшая терраса и много-много снега. А по краям, — пальцем указывает на массивные пятна белой и гранитной краски, словно случайно оставленной по углам картины. Хенджин смотрит на теплую улыбку, румяные веснушчатые щеки и милый сморщенный носик, понимая, что именно сейчас Феликс отпускает прошлое окончательно, — По краям горы Скандинавии. Могучие и устрашающие, но я полюбил это место всем сердцем, ощутив их мощь и защиту. Норвегия прекрасна, Хён-и, и эта картина – это мои воспоминания о ней.       Мужчине нечего сказать на это, чужая боль выбила из его груди весь воздух, заставляя задыхаться от чувств, которые он пропустил через себя. Целый день они решают провести в кровати. Феликс валяется на его постели в коротком топе и огромных пижамных штанах в клеточку, пока Хенджин снова готовит им небольшой перекус, чтобы ждать доставку из небольшого японского ресторанчика было не так голодно. К вечеру разговоров становится все больше, альфа достает припрятанный на черный день грушевый сидр, и вместе на балконе они приканчивают пять бутылок, закусывая лишь сыром с голубой плесенью.

***

      В какой-то момент Хенджину начинает казаться, что Феликс уже окончательно перебрался в его обитель. Место на пустых полках занимают маленькие полароидные снимки, вазоны с алое и серебряные украшения в крохотных коробочках. В ванне появляется еще одна зубная щетка, ободок с крохотным бантиком и огромное множество баночек с уходовыми средствами. В общем, завоевание его территории проходит стремительно и успешно. Хенджин не жалуется. Нисколечко. Лишь с удовольствием каждый вечер наслаждается бархатистостью кожи под его пальцами, пока они за просмотром очередного фильма сплетаются в клубок из хвостов и других конечностей.       Феликс становится частым гостем в Хенджиновом офисе, после пар забегая к нему на несколько часов, заботясь о чужом здоровье, помня, что альфа вечно забывает пообедать. С Минхо они становятся настоящими подружками, и иногда совместные подколы этих двоих кажутся Хенджину невыносимыми. Другие сотрудники к новому лицу привыкают очень неохотно. По целому зданию гуляют неприятные слухи, что долетают до навостренных ушей его родителей. Их еженедельные регулярные встречи прекращаются, потому что Хенджин решает, что общение с токсичными родителями пора ограничить.       Феликс с головой уходит в учебу. Покупает новый ноутбук на деньги родителей, за спиной Хенджина (зная, что тот не одобрит, если узнает) договаривается о практике в одной известной архитектурной фирме, понимая, что связи решают многое. Помощь от родителей он принимает последний раз. Блокирует банковскую карту и вместе с Хенджином заводит новую, на которую спустя месяц падает первая в его жизни официальная зарплата. Не подработка в небольшом норвежском ресторанчике в самом центре Осло, не начисления от выставочных центров и спонсоров и даже не оплата за картины с неприятной глазу подписью отправителя – Кван Джисоба.       Почему же Хенджину не нужно было знать о чужой практике? Потому что мужчина начинает злиться, когда подобные вести все-таки доходят до его ушей, и предсказуемо обижается из-за того, что Феликс не пошел к нему за помощью. Знал же, что альфа начинает новую кампанию по постройке сети отелей на побережьях Кореи и Японии.       Ссора заканчивается поцелуями. Сердитый Хенджин зажимает Феликса в углу своего кабинета, прямо рядом с единственным выжившим фикусом. И целует. Це-лу-ет. Мальчишка противится, шутливо отбивается и тихо ворчит:       — Ты правда собрался целовать меня здесь? — холодные ладони ложатся на обжигающие губы, скрывая за собой хищную улыбку.       — Душа моя, я хочу целовать тебя везде и всегда.       Феликс иногда забывает, что Хенджин совсем не домашняя киса, которую можно игриво дергать за усы. Мужчина ведь действительно хищник, и зверь внутри него вот-вот поймает мальчишку за его пушистый хвост.       — Соблюдайте правила приличия, господин Хван.       — Назови меня так еще раз. Мальчик мой, сейчас я за себя не ручаюсь.       Феликс лишь игриво смотрит на него из-под пушистых светлых ресниц и улыбается. Чертовка. Так и напрашивается на воспитательные шлепки, но Хенджин, как настоящий мужчина, терпит и ждет. Чего ждет? Сам не знает. Может, свадьбы? Кольцо давно куплено и вот уже второй месяц лежит в шуфлядке его громадного дубового стола.       Последний месяц лета неожиданно близится к своему завершению, а Феликс успевает только дивиться тому, как быстро летит время. Общение с родителями сошло на нет, а вместе с Чаном они начинают ходить в театральный кружок при университете. Один раз даже играют современных Ромео и Джульетту в маленькой пробной постановке, созданной в честь первого месяца их упорных занятий. Хенджин тогда ревнует страшно, ничего не говорит, но глаза пылают так, что Феликс надеется, что вот сейчас его наконец-то отшлепают. Но большие грубые ладони не спешат знакомиться с его пышными ягодицами, и омега начинает что-то подозревать. Можно ли в тридцать два стать импотентом?       А что, если у его мужчины не стоит только… только на него? Может, Хенджин и вовсе воспринимает его как ребенка? Ведь разница чуть больше чем в десять лет действительно пугает не на шутку.       Но все плохие мысли забываются, когда на одной из репетиций Чан проговаривается ему о том, что все вместе (под чутким руководством Хенджина, конечно же) они почти закончили подготавливать выставку его работ. Его работ, которые бесчестным образом Хенджин стащил из студии, пока Феликс погряз в пучине театральщины.       Никакой он не ирбис оказывается, а самая настоящая крыса.       Обижаться долго не получается. Тем более Чонин так смешно краснеет пока строго отчитывает Чана за его длинный язык, что Феликс может думать лишь о том, как сильно ему повезло познакомиться со своими друзьями.       Они снова собрались в его студии, прихватив с собой горячую пиццу и томатный сок. Стены в помещении действительно пустуют, но Феликс не испытывает и доли страха за свои детища. Доверяет Хенджину безоговорочно.       Альфа ведь заслужил. Вымучил это доверие, каждым своим поступком заставляя мальчишку влюбляться еще сильнее. Словно еж, за колючими иголками Феликс прячет мягкое теплое пузико, которое Хенджин наконец-то имеет возможность обласкать и понежить.       — Я вас так люблю, правда. — эмоций внутри так много, что Феликсу кажется словно он вот-вот, прямо как конфетти, взорвется сотнями мелких разноцветных блесток. Сначала под шквал немного агрессивных объятий попадает Чонин, стоически выдерживая своеобразную пытку до самого конца. Чан же ждать своей очереди не собирается, едва дождавшись момента, когда омега наконец-то выпустит ирбиса из своих когтистых лапок, сам набрасывается на него с объятиями, экспрессивно лупя Чонина своим неожиданно ожившим волчьим хвостом.       Уже поздно вечером, вернувшись домой после длительного трудового дня, Хенджин тоже попадает под раздачу. Феликс использует запрещенное оружие и мучает мужчину щекоткой до тех пор, пока сам не начинает икать из-за непрекращающегося заливистого смеха.       Мальчишка добивается своего, и на следующие выходные они вместе с Хенджином отправляются в самый центр Сеула с одной единственной целью. Выбранное место поражает. В центре города много заброшенных зданий, отданных на продажу за баснословно громадные суммы, и вот, как раз одно из таких Хенджин решил выкупить специально для него. Полностью.       Три этажа, каждый высотой под три метра, большие окна в пол и просторные помещения. Минимум перегородок. Максимум воздуха. Раньше здесь было много окурков по углам, разбитые стекла и затхлый запах человеческих испражнений. Сейчас же – свежая белая краска на стенах, множество светильников на потолках и бережно упакованные картины по углам.       — Все основные моменты я оставил для тебя. Место готово полностью. Два верхних этажа отремонтированы, но остались не тронутыми, чтобы ты сам мог решить, сколько места выделить под свою первую выставку. Я знаю, что ты не хотел спешить. Знаю, решил все за тебя. Но не мог стоять в стороне, видя, каким мастерством ты обладаешь. Я хочу, чтобы у всех была возможность увидеть то, что я вижу каждый день.       Почему-то этот подарок Феликс воспринимает как вызов. Вызов самому себе и своим способностям. Новые картины он пишет прямо на белоснежно чистых стенах галереи, кое-где оставляя отпечатки своих ладоней. Биометрических данных в этом месте остается почти так же много, как и сердечного посыла. Здесь хочется оставить частичку своей души.       Близких он тоже приобщает к художественной деятельности, каждого из них заставляя потоптаться на полотне, чтобы оставить именно свой личный след. Хенджин вот впервые чувствует себя частичкой чего-то вечного. Словно изобрел лекарство от рака, а не замарал бахилы в гранитной краске.       Пока Чан и Чонин, тихо хихикая, снимают липкую грязную пленку с ботинок, Феликс с Хенджином успевают изваляться в краске с ног до головы, дурашливо препираясь. Друзья улавливают изменение настроения, поэтому тихонько смываются под шумок. Как раз вовремя, к слову. Потому что в следующую секунду распаленный Хенджин вжимает румяного мальчишку в стену, и здесь оставляя их маленький отпечаток (не такой уж и маленький, учитывая факт того, что на этих стенах навечно останется отпечаток хрупких лопаток, больше похожий на искусно нарисованные шрамы из-за оторванных крыльев) остервенело целуясь, словно последний раз в их жизнях. Альфа больше походит на изголодавшееся животное, впервые за долгое время дорвавшееся к свежему куску мяса. Он беззастенчиво вгрызается в мальчишеские губы. Ловит каждый вздох и стон своими распухшими устами и млеет от того, как острые коготки зарываются в жесткие волосы на его затылке.       Но черту снова не переходит. Феликса хочется не жестко, и не трахать, а медленно и трепетно залюбливать на белоснежных простынях. Феликс не расстраивается. Точнее делает вид, что совсем не. Только вот неприятный осадок остается.       Но это ощущение топится в бешеном потоке времени. У Минхо, словно клад, находятся познания о графическом дизайне, и он охотно помогает с оформлением пригласительных. На полотне появляются отпечатки еще одной пары ног.       Официальная дата выставки становится известна в начале сентября. Феликс делит помещение на зоны, размещая картины в определенном порядке, создавая плавный цветовой переход от холодных морозных оттенков до пекельно-красных. Картина хютте остается висеть в квартире Хенджина. Настолько голые эмоции не для этих людей. Это же его. Личное. И немножко Хенджина.       Нервы сдают, а Феликс дает себе ровно две недели, чтобы пятнадцатого сентября, после недели затворничества, наконец-то впервые отворить двери своей выставки для заинтригованных гостей.       Толпа получается разномастной, потому что группка бизнесменов из Саудовской Аравии (партнеры по бизнесу одного старикашки) у фуршетного стола сталкивается с винегретом из совсем зеленых знакомых и сокурсников из Сеульского университета (тут уже простые студенческие связи). О чем эти две совершенно противоположные социальные группы могут разговаривать друг с другом, Феликс даже не догадывается, но их беседа, что уж там скрывать, выглядит действительно увлекательно.       Но, конечно же, больше всего Феликсу интересно слушать. Он тихо прячется за спинами посетителей с бокалом шампанского в руках, прислушиваясь к обсуждениям, впитывая мнение о своих работах словно губка. Хенджин не мешает, покровительственно не спускает с мальчишки взгляда, пока разводит праздные беседы с неизвестной ему доселе женатой парой породистых львов. Они не пересекаются почти весь вечер, но омега настолько красив в своей полупрозрачной рубашке и длинной юбке с разрезом (!) на бедре, что мужчина не может позволить себе ослабить бдительность.       Каждый, кому не лень, засматривается на его пару, и Хенджин, конечно же, понимает. У него ведь тоже есть глаза. Но больше всего поражает реакция Феликса на это. Точнее ее отсутствие. Он словно бы даже не подозревает, насколько красив в глазах окружающих его людей.       Картины действительно поражают многих посетителей. Что-то в них затрагивает самые потайные струны души, и Феликс успевает даже заметить парочку гостей, у которых глаза светятся от подступающих трогательных слез. Такая эмоциональная реакция на его работы – лучшая похвала за весь проделанный труд.       Феликс слышит, как кто-то называет эту выставку «собранием отпечатков человеческих душ», голос узнает сразу же, поэтому, встречаясь взглядом с Хенджином, улыбается со всей искренней благодарностью. Любовь греет.       У картины с уже не безызвестными отпечатками ног Феликс находит Минхо. Тот стоит глубоко задумавшись о чем-то своем, грея уста мягкой улыбкой. Задумка получилась интересной. На белом полотне следы от обуви выглядят так, словно только что кто-то потоптался на белоснежной простыне снега. Эффект подкрепили белесые капли, которые Феликс оставил умышленно, потому что в этой идее действительно что-то есть.       — Понравился первый опыт в производстве картин? — омега подкрадывается тихо, умышленно пугает Минхо и с ехидной улыбкой наблюдает, как тот пугается, вздыбив гладкий черный хвост.       — Почувствовал себя китайским ребенком. — мужчина не теряется и так же ехидно отвечает, осматривается вокруг и, возвращаясь взглядом к чужим глазам, снова улыбается. — Все ждут твоей речи. Подготовил карточки с текстом или сам справишься, ангелок?       У Феликса от таких подтруниваний на душе разливается согревающее тепло, и он понимает, что действительно забыл о самой важной части вечера. Себя ведь тоже нужно представить.       Подходя поближе к маленькой импровизированной сцене, он замечает, как тихо становится вокруг, стараясь не заострять на этом внимание. Хенджин оказывается тут как тут, подавая руку, чтобы помочь подняться по небольшим ступеням. Феликс не может не радоваться, что мужчина продолжает быть очень чутким, давая ему бесценную поддержку именно тогда, когда она становится нужнее всего.       К разочарованию (или счастью) Минхо, Феликс карточек не готовил. Знал, что лучше всего сможет сымпровизировать уже на сцене, увидев и проанализировав реакцию посетителей.       Его мягкий бархатистый голос заполняет собой каждый угол помещения, и не остается ни одного человека, не увлеченного его речью. Словно сирена, зачаровал каждого своим красивым тембром. Специально для этого даже не пришлось приглашать переводчика. Потому что свои слова омега повторяет на двух языках, коротко описывая задумку, стиль и посыл выставки, не забывая в конце о благодарностях. После прощального слова его встречает волна оваций. Феликс не успевает даже спуститься со сцены, как к нему вежливо подходят посетители с желанием выкупить одну или несколько определенных картин. Сердце греет мысль, что его детища найдут дом, в котором их оценят по достоинству. Минхо оказывается рядом, помогает договориться, назначить дни подписания договоров, и что самое главное – подсказывает, какую цену уставить для каждого произведения.       Хенджин все так же не мешает, лишь в самом конце вечера зажимает мальчишку в углу, пряча того в своих объятиях. Посетителей уже намного меньше, а сам Феликс ужасно вымотан. Поэтому домой они возвращаются лишь ближе к ночи, и все проходит по привычному ритуалу. Ключи с милым брелком щеночка (да-да, никто не забыл об особой любви к собакам) находят свое место в милой деревянной ключнице у входа, пока Хенджин неторопливо снимает с себя пиджак, направляясь в сторону ванной. Свет никто не включает, потому что… Просто потому что. Так интимней, что ли? Феликс вообще ловит себя на мысли, что они ведут себя словно старая супружеская пара. Сейчас вот только не забыть выпить таблетки перед сном, почистить зубы и умоститься в кровать, сложив руки по швам. А там уже ждут и затычки в уши, потому что муж в возрасте храпит, да настолько громко, что содрогаются даже соседи, и еще масочку на глаза, потому что сон с возрастом становится более чутким.       Но сегодня все идет не по плану. Точнее такого плана никогда и не существовало. Просто задумавшийся Феликс, присевший на мягкий пуф у входной двери, почему-то вдруг подумал о такой вот дурости.       Обычно их вечера – это теплый плед (один на двоих), нежные объятия, ласковые поцелуи в шею и горячий шоколад с зефирками. В кровати они тоже любят понежиться. Смять простыни, пропитать комнату феромонами и уснуть со счастливой улыбкой на зацелованных губах. Ничего большего. Ни в коем случае. Близость только после свадьбы, помните? Вот и Феликс тоже решает сделать вид, что сегодня он обладает выборочной амнезией. Тем более кольцо же есть. А Хенджин дурак, если думает, что Феликс о нем не знает. Мальчишка еще та нышпорка (на самом-то деле он просто срочно искал документы, потому что у одного старикашки дырявая голова, благодаря которой он уехал на подписание контракта без… контракта, собственно). Поэтому вечер заканчивается по не совсем привычному сценарию. Когда они оба валятся в кровать румяные и распаренные после душа, Феликс не медлит, седлая чужие бедра. Бежать некуда, котик. Или все-таки большой и страшный снежный барс?       Большой и страшный – это точно. Плечи под его коготками напрягаются, вырисовывая приятную глазу картину стальных венистых рук. И здесь искусство. Феликсу от него никуда не спрятаться.       Засмотревшись и немного затрогавшись, мальчишка даже не замечает, как их положение меняется и уже он оказывается под чужим массивным телом. Но Хенджин лишь придавливает его всем своим весом, строгим, немного рычащим голосом приказывая спать. Феликс привык быть послушным мальчиком. Поэтому снова отступает, в чужих руках укладываясь поудобней, почти сразу проваливаясь в спокойной длительный сон.       А Хенджин… А он сам виноват в том, как сильно сейчас вынужден мучиться. Разве ему не хочется наконец проникнуть намно-о-ого глубже? Хочется, да так, что зверь внутри уже которую неделю скребется когтями, моля выпустить его наружу.       Он сам все решит, посторонись, человечишка! Уж зверь точно знает, как правильно ухаживать за своей самкой. Как правильно ее залюбливать.       Поэтому-то Хенджин и терпит. Знает, что сил не хватит, чтобы сдержать себя в стальных кандалах ограничений. Сорвется и несомненно вылижет Феликса с ног до головы. Ему-то может и понравится, но после такого встать омега не сможет еще несколько дней.       Еще один важный фактор – это возраст, конечно же. Феликс хоть и совершеннолетний, но разница чуть больше чем в десять лет оставляет свой след, порождая в мужчине глубоко запрятанный отцовский инстинкт. Он ведь омегу, словно маленького птенца, выкрал под свое надежное крыло, желая подарить лучший мир. Опекал все это время, помогая с учебой и первой работой, искренне радуясь каждому достижению.       Ну и чем не прилежный папаша? Вот и Хенджин разницы не видит. Как раз таки это чувство и вводит его в странное состояние прострации.       И хочется, и колется.

***

      После выставки Феликсу требуется чуть больше недели, чтобы окончательно остыть и дать бушующим эмоциям устаканиться. Жизнь возвращается в привычное русло, а вот его творческое место продолжает действовать уже как картинная галерея. Такой себе арт-объект, с отпечатками его задниц на стене и натоптанным полотном. Или затоптанным? Тут уже не разобраться.       Людям действительно нравится. Каждый день посетителей не так уж много, но в своих (искусных или искусственных?) кругах его имя слышится все чаще. Такой талант сложно не обсуждать. Учитывая еще факт того, что сам автор подобного творчества выглядит словно греческое божество.       Венера с картин Боттичелли? Возможно. А может даже лучше.       У Хенджина снова много работы, поэтому теперь уже Феликс принимается помогать ему. Работать на него мальчишка все еще отказывается, но о чужом здоровье заботится ответственно. Помогает с некоторыми документами, следит за чужим графиком и питанием. Подрабатывает личным ассистентом, если коротко. Только вместо зарплаты – благодарный взгляд и любимые поцелуи. А Феликсу большего и не надо.       В один из таких дней, ловя плечами опадающие листья клена, он врывается в офис, пролетая пункт пропуска словно комета. Тут каждый охранник знает его в лицо. К омеге начальника должно быть особое отношение.       С бумажным стаканчиком он проходит в чужой кабинет вальяжно. Словно домой вернулся – вот-вот примется за готовку раннего ужина.       Очередных важных дядек тяжело не заметить, поэтому с ними он вежливо здоровается, пока проходит к столу, становясь по правое плечо от Хенджина, подавая тому его крепкий кофе. Альфа, уже привыкший к такому поведению, позволяет Феликсу опереться на него своей ладонью, продолжая слушать чужой рассказ, не отвлекаясь. Но вот мужчины напротив ведут себя совершенно противоположно. Зависают на словах. Или не в словах дело? Хенджин ловит их искрящиеся взгляды, направленные на омегу за его спиной, и хищно улыбается. Ну же, покажите свою истинную суть. Грязные свиньи. Вот правда, Хенджин не привык к людям относится пренебрежительно, но тут другого выхода просто не остается. Он смотрит на них выжидающе, каждому заглядывая в лицо, пытаясь угадать, кто покажет свою гнилую натуру первым.       Не сдерживаясь, инициативу на себя берет важная шишка из Китая. Хенджин уже слышит запах гнили, когда, прежде чем заговорить, тучный мужчина плотоядно улыбается.       — Что я вижу, Хенджин, у вас в штате новые работники? А как же старый секретарь? Мы уже прикипели к нему всем сердцем, — разговаривает с мужчиной, но взгляда от Феликса не отводит.       Надейся, что не пожалеешь об этом позже.       Хенджин сжимает кулаки посильнее, вдыхая поглубже родной запах, и собирается уже ответить что-то вежливо нейтральное, как его тут же перебивает другой мужчина.       Не будите зверя, господа.       — А в обязанности вашего секретаря входит особое обслуживание гостей? Или такие привилегии доступны только господину начальнику?       Ох, сказано же было, не будите.       Далее все происходит слишком быстро.       К слову, уже несколько дней подряд Хенджин на работе, словно на иголках. Предгон дает знать о себе повышенной температурой и бесконечной нуждой в своей омеге. Феликса хочется к себе привязать. Чтобы совсем-совсем рядышком. Сидел бы целыми днями у него на коленках, поближе к сердцу, и никто горя бы не знал. Но рутинные обязанности никто не забывал, поэтому на коленках Феликс сидел только по вечерам, позволяя Хенджину уткнуться ему в шею и дышать (!) его запахом. Вот поэтому и феромонами альфы от него разило сильнее прежнего. Давая каждому охочему повод для новых сплетен. А этим мерзким свиньям – основание для мерзких предположений.       Хенджин чувствует, как Феликс сжимает ладонь на его плече сильнее, силясь остановить едва заметный порыв встать и наброситься на этих зверей с кулаками, но этот жест практически не помогает. Мужчина остается на месте, но рык, вырвавшийся из его грудины, уже говорит о многом.       — Проваливайте. У вас пять секунд. — он не слушает, что ему говорят в ответ, сразу же звонит настоящему секретарю, приказывая немедля вызвать охрану, и изнеможденно откидывается на спинку стула.       В висках остро пульсирует, и Хенджин чувствует неприятный зуд в деснах, понимая, что альфьи клыки просятся наружу. Он с удовольствием наблюдает за тем, как «важных» гостей буквально за шкирку вытаскивают из его кабинета. Этих людей, он надеется, в своей жизни больше не увидит.       Тут Феликс берет инициативу на себя, не спрашивая, а приказывая Хенджину собираться домой. Пока гон еще не начался в полную силу, омега старается успокоить мужчину своим присутствием, не отходя от него далеко весь вечер. Они заказывают тайскую еду, заваливаются на диван, укладываясь под мягкий плед, и включают на фон какой-то неизвестный фильм. Потому что на экран никто даже не смотрит. Хенджин с тихим урчанием залазит Феликсу под футболку, укладывая голову ему на живот, заполняя все легкие любимым запахом. Там он и засыпает, потому что Феликс позволяет. Тихонько выключает телевизор, радуясь, что свет в комнате они решили не включать, укладывается поудобнее на маленькой диванной подушке и закрывает глаза убаюкиваясь приятным ощущением горячего дыхания в районе его пупка.       А вот Хенджина посреди ночи ожидает лучшее пробуждение в его жизни. Подбородком он ощущает край чужого кружевного белья, что за несколько часов крепкого сна успело натереть чувствительную кожу. Тело горит из-за повышенной температуры, но альфа может думать лишь о том, как ему повезло не напускать слюни на этот чудесный подтянутый живот. Ладони, словно ожившие по своей собственной воле, ложатся на ладные пышные бедра, и Хенджин не сдерживает довольного стона, когда мягкая кожа послушно проминается под его настойчивыми руками. Феликс сонно мычит, но не просыпается, а у мужчины из-за этого звука случается мини инфаркт.       Хенджин принюхивается, чувствует, как туманная пелена опускается на его глаза, сознание плывет, и он может только беспомощно уткнуться в чужую промежность, стремясь в этих феромонах утопиться.       От того, что на его бедра нагло покушаются, Феликс начинает неосознанно ерзать, желая перевернуться на живот, с чем Хенджин ему охотно помогает. Перед глазами теперь маячит аппетитная задница, и альфа урчит довольно, утыкаясь носом прямо между гладких ягодиц. Те округлые и аппетитные, словно наливные яблочки. Хенджин завидует сам себе.       Ощущая такие интимные прикосновения, Феликс в полудреме разводит ноги пошире, елозя бедрами и снова затихая. Открывается и позволяет. Хенджин следит за этим неотрывно, плотоядно облизываясь. В такой позе, сквозь полупрозрачную мягкую ткань, проглядываются очертания самого сокровенного, и просто смотреть на эту картину оказывается для мужчины настоящей пыткой.       Аккуратные ягодицы уместились в его больших ладонях идеально. Бедра Феликса казались совершенными, словно специально созданные под его руки, они не были слишком большими или маленькими. Идеальными. Хенджин сжимает пальцы на половинках посильнее, разводя те в стороны, с придыханием наблюдая за тем, как нежный шов белья натягивается сильнее, врезаясь в бархатную кожу, оставляя на ней белеющие следы, что с каждой секундой наливались краснотой все сильнее.       Увлеченный своим нехитрым занятием, альфа даже не заметил, как Феликс заерзал сильнее и повернулся к Хенджину, едва приоткрыв один заспанный глаз, расплываясь в довольной улыбке, сразу же укладываясь обратно.       Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало.       Хенджин наконец-то дорвался к желанному, а Феликс даже не думал препятствовать этому.       Зарывшись в промежность носом, мужчина вдохнул сладкий феромон поглубже, нежно тычась губами, ласково целуя и покусывая нежную кожу сквозь узорчатую ткань белья. Оно ужасно бесило, скрывая красоту любимого тела, поэтому немедля Хенджин схватился за его край, предельно аккуратно опуская его прямо под линию ягодиц. Словно распаковывал сладкую конфетку. О, альфа не сомневается, эта штучка окажется не менее вкусной.       — Мальчик мой, ты правда думал, я не смогу заметить, что ты уже проснулся? — Хенджин хрипло фыркает и подтягивается на руках выше, легко прикусывая чужой загривок. Второй рукой он скользит по сладкой, откровенно потекшей промежности, дразняще надавливая большим пальцем на пульсирующий вход, остальной ладонью ласково сжимая маленькие гладкие яички.       В ответ Феликс лишь постыдно скулит, захлебываясь в стонах, подаваясь назад все сильнее. Он нервно крутит ягодицами, виляя бедрами, без слов умоляя избавить его от неприятной пустоты внутри. Прикусив загривок посильнее, Хенджин плавно проникает одним пальцем внутрь, двигая им очень медленно.       — Мне нравится, что у такого упертого мальчишки, как ты, настолько чувствительное тело. — Хенджин ненадолго прекращает все движения, перенося вес на вторую руку, стягивая кружевные трусики на дрожащие коленки. Он с удовольствием наблюдает за тем, как Феликс приподнимает бедра выше, призывно крутя ягодицами. — Кто бы мог подумать, что такая непокорная омега может быть настолько податливой.       Каждое слово выходит из него вместе с грудным урчанием, от чего у Феликса шерсть на хвосте встает дыбом. Хенджин это замечает, поэтому опускает ладонь прямо у основания, ласково поглаживая мягкую шерстку. Омега скулит совсем жалобно, красиво прогибаясь в пояснице, стремясь прижаться к горячему телу поближе. Хенджин урчит еще громче, снова бесстыдно принюхивается и носом зарывается прямо в мокрую промежность, пачкаясь в смазке, горячими губами касаясь пухленькой ягодицы и внутренней стороны бедра.       — Бьюсь об заклад, что твои очаровательные ушки такие же красные, как и маленькая текущая щелка прямо вот тут, — он проезжается носом еще раз, высовывает язык, проходясь им по поджавшимся яичкам, проникая внутрь самым кончиком, упиваясь пряным вкусом густой смазки. — Мой мальчик. Вкусный. Очень вкусный.       — Господи-и, замолчи уже! — лицо у мальчишки ярко горит от стыда. Каждая пошлая фраза бьет прямо в цель, заставляя Феликса едва ли не плакать.       Как же хорошо чувствовать себя любимым. Как же хорошо быть нужным именно ему.       В этот момент мозг Феликса отключается и он полностью отдается в чужие руки. Словно во сне, чувствуя, как длинный язык проникает в него все глубже, вылизывая изнутри.       Хенджин играется с ним долго. Лижет, кусает и урчит. Урчит так громко, что приятная вибрация проходит через его грудь, вынуждая сильно зажмуриться от удовольствия.       — Скажи, что ты мой, Феликс. Скажи это, слышишь. — альфа, словно в бреду из-за горячки, тычется мокрым лбом ему в шею, потираясь о пахучую железу, возвращаясь к вылизыванию, снова аккуратно прикусывая его холку.       — Твой… Твой, Хен-и. Я весь – для тебя. — веснушчатые щеки мокнут от подступивших слез, и Феликс купается в облаке родных феромонов, не желая, чтобы этот момент заканчивался.       Хенджин покусываниями переходит на округлые плечики, грубыми ладонями сжимая ягодицы сильнее. Феликс прогибается в спине до хруста и притирается к очертанием каменного члена, до сих пор спрятанного в домашних просторных штанах.       — Пожалуйста! — мальчишка невнятно бормочет что-то еще, мокрой промежностью буквально ездя по длинным узловатым пальцам. Хенджин влюбленно смеется, прикусывая порозовевшую мочку, упиваясь негромкими вкусными стонами.       — Я дам тебе все, о чем только пожелаешь. Феликс, я мир положу к твоим ногам. — альфа бормочет это словно в бреду, размашисто шлепает его по ягодицам, сжимая мягкую плоть до побеления костяшек.       Хенджин держится из последних сил, сдергивает свои штаны резко и нервно, расслаблено выдыхая лишь когда раздражающая ткань перестает натирать чувствительную кожу.       — Что ты… — Феликс не успевает даже расстроиться из-за потери согревающего тела за спиной, как Хенджин шлепает его снова с новой силой, следом и вовсе прижимаясь к оттопыренной заднице. Его твердый член идеально ложится между ягодиц, и мужчина мягко двигает бедрами, скользя всей длиной прямо по гладкой влажной промежности.       Грудь горит от нехватки кислорода, но Феликс так сильно хочет почувствовать вкус любимых губ прямо сейчас, что на непослушных руках едва поднимает туловище немного вверх, тут же сталкиваясь с горящими в темноте глазами. Хенджин все понимает без слов, льнет к нему ближе, носом вжимаясь в его щеку, потираясь, помечая своим запахом даже тут.       А в следующую секунду его наконец-то целуют. Целуют глубоко и жадно, слитным движением толкаясь внутрь, не давая сосредоточиться на неприятной ноющей боли. Феликс весь напрягается, трясется от резко нахлынувшего страха, но, чувствуя родные объятия, расслабляется.       Делать это снова, спустя огромное количество времени, оказывается действительно большим стрессом для него. Несмотря на все желания, что Феликс хранил в себе уже не первый месяц, страх остаться использованным и ненужным побеждал любые уговоры здравого смысла.       Хенджин чувствует эту заминку и понимает чужие чувства, немного замедляется, двигаясь плавно и волнообразно. Позволяет Феликсу хвататься за его руки, не обращая внимания на то, как острые ноготки впиваются в чувствительную кожу.       Где-то глубоко внутри горит, жжется чувство безграничной любви, и Хенджин просто начинает тарахтеть, как самая настоящая кошка, проникая все глубже, оплетая чужое бедро своим пятнистым хвостом.       — Был бы ты всегда таким послушным. В подобные моменты, как сейчас, с твоим характером справиться намного легче. — Феликс понимает, что Хенджин ненавязчиво пытается разрядить обстановку. И у него получается отвлечь мальчишку от навязчивых мыслей.       Феликс позволяет себе расслабиться и наконец-то вспоминает, где они находятся прямо сейчас. Он дома. В родных объятиях. Окруженный запахом красок и норвежской свежести.       Мужчина всю жизнь носил в себе частичку чего-то родного. Знакомого только Феликсу.       Любимое имя срывается с губ неконтролируемо. Хенджин упивается этим моментом, двигается теперь более беспорядочно, выбивая из его груди хриплые выдохи. Сердце сжимается от чувства безграничной любви, и Феликсу так хорошо именно сейчас, в эту секунду, разрушаться в чужих руках, чтобы спустя несколько мгновений возродиться заново.       Их стоны становятся непозволительно громкими в уютной тишине большой квартиры, но они позволяют себе эту вольность. Хенджин толкается все грубее, сжимает бедра в своих ладонях, тычась носом в веснушчатую шею, желая слиться с Феликсом в единое целое.       Феликс ловит вспышки перед глазами, и эта картина впечатляет его настолько, что он уже знает, что именно будет изображено на его следующем полотне.       Он хочет писать о многом. О том, насколько тепло и безопасно в коконе из чужих рук, насколько красиво выглядит тело, вжимающее его в мягкий диван, как прекрасны эти серые глаза, гипнотизирующие его своей бесконечной чернотой, с ласковыми искрами на самом их дне.       Хенджин, Хенджин, Хенджин, Хенджин…       Любовь. (?)       Такое простое слово. Как бы Феликс хотел нарисовать это? Как изобразить то, что он может дать Хенджину вместе с тихим на выдохе: «Не бросай меня.»       И кто из них больше боится одиночества?       Феликс быстро устает, ему настолько хорошо, что кончики пальцев подрагивают, словно от маленьких разрядов электричества. Он захлебывается в словах и стонах, говорит что-то неконтролируемое. И смотрит. Смотрит в родные глаза, что горят так красиво лишь для него одного.       Яркая волна оргазма приходит неожиданно. Феликс тонет в ней с головой, задыхается, хватая воздух ртом, и зажмуривает глаза так сильно, что слезы невольно брызгают из глаз.       Я люблю тебя.       Это он или ему?       Это его голос звучал так надломленно, или Хенджин наконец показал свое нежное нутро?       Ему так хорошо, ему так много всего – он действительно чувствует себя сытым. Хенджин – нет. Мужчине всей ночи не хватит, чтобы насладиться сполна. Он льнет к нему совсем, как котенок. Просит ласки и нежности. И неизвестно, кто из них нуждается в этом сильнее. Хенджин ведь тоже может быть слабым. Мужчина тоже нуждается в ласке и заботе.       Феликс готов отдать ему все, что имеет. Поощряет чужую нежность, зарываясь в пушистые волосы, приглаживая мех на пушистых ушах и целуя в макушку. Пока Хенджин одаривает поцелуями его чувствительную грудь. Бедра сжимают в тисках сильнее, но Феликс лишь раздвигает ноги шире, позволяет. Отдает всего себя и тонет в наслаждении. Снова. Прижимается еще ближе, отдается полностью, пока Хенджин доводит себя до оргазма.       Феликс готов отдаваться ему снова и снова. Тонуть в родных объятиях, отдавая еще больше любви взамен.       Хенджин успевает коснуться его везде. Дотягивается даже до души. Оставляет там частичку себя уже навсегда.       А дальше все по кругу. Громко, тихо, близко и еще ближе. Происходящее кажется настолько интимным, что Феликсу никогда не пришло бы в голову описать это простым словом «секс».       Хенджин дарит ему столько внимания и тепла, словно гон не берет бразды правления на себя. В какой-то момент всего становится так много, что Феликс не может сказать точно, сколько времени прошло. Точно ли лишь одна ночь?       Ранним утром Феликс уже не видит, но отчетливо чувствует, как его аккуратно подхватывают на руки, перенося в мягкую прохладную кровать, опуская прямо в ворох свежих простыней. Хенджин укладывает его прямо на себе, заботливо прячет в объятиях, поощряя свои бурлящие инстинкты.       В университете Феликс появляется лишь спустя неделю. Под глазами красуются темнеющие круги, на шее пестрят засосы и новая временная метка. Но краше всего – безумная счастливая улыбка поистине влюбленного (любимого) человека.       Хенджин же даже во время гона умудрился проработать несколько дней из дому. Подключаясь к рабочему ноутбуку через свой домашний, отвечая на важные письма в перерывах между горячей и нежной любовью. Он успел облюбить Феликса в душе, на кухне и даже на балконе. Омега старается не вспоминать о последнем. Страх быть пойманным – не лучший способ получения адреналиновой дозы.       Что-то в их жизни меняется незримо. Дни становятся словно короче, потому что каждый миг вместе они ловят за хвост, словно волшебную жар-птицу. В один из дней Феликс переезжает к Хенджину окончательно. Выставляет свою квартиру на продажу (ее сразу же выкупает Чонин) и за одни сутки собирает все свои пожитки.       Хенджин радуется этому событию словно дитя. Искренне и громко. В быту не меняется полным счетом ничего. Потому что они все также целуются за барной стойкой во время готовки завтраков, принимают душ вместе время от времени и думают о том, чтобы завести собаку. Просто чужих вещей в его квартире стало еще больше. И Хенджин рад этому факту безумно.       Зимой Феликс наконец-то сдает оборону и позволяет Хенджину уговорить его на работу под его крылом.       Жизнь приобретает все новые краски, Феликс продолжает усердно работать над картинами для новой выставки (почти полностью посвященной Хенджину, но ему это знать не обязательно), пока альфа все также упорно трудится в своем офисе. Дело его семьи растет и множится, а Феликс искренне гордится своим мужчиной. Хенджин не просто отличный человек, – он чуткий партнер, умелый руководитель и заботливый брат. Благодаря его выработавшейся строгости, неприятные сплетни в офисе прекращаются (ценой смены половины рабочих кадров), а продуктивность работы вырастает почти в два раза.       А еще у них появляется очень много новых привычек. По вторникам, вместо того, чтобы встречаться с родителями, они собираются дружеской компанией в небезызвестном собачьем кафе (Чану это место не очень нравится, потому что в окружении собак он чувствует себя немного некомфортно, но кто его спрашивает). Минхо долго упирается, вредничает, но тоже соглашается на подобное «извращение», вскоре хохоча и активничая в разговорах громче всех.       Вдвоем же они часто ездят к морю. Дорога достаточно долгая и не всегда комфортная, но само место того стоит. Они устраивают пикники на побережье, а Хенджин умудряется в любое время года достать для Феликса самую спелую и сочную клубнику. Любовь творит чудеса.       Они проводят вечера на прохладном песке, кутаясь в большой плед, иногда громко смеясь над разными глупостями, но чаще позволяя приятному шуму волн поглотить их полностью, погружаясь в легкое подобие медитации. Так им нравится больше всего. Так их души становятся словно еще ближе.       А кольцо… Кольцо все еще ждет своего часа, пылясь в одной из шуфлядок рабочего стола.       Но однажды, на укромном побережье, трясясь от холода и пронизывающего ледяного ветра, Хенджин подарит Феликсу два билета в Норвегию. В городок Эвре-Ордал. Поблизости к которому до сих пор стоит тот самый хютте.       Любовь (!)       Или все-таки что-то большее?