исключение.

Аль-Хайтам вслушался в тихое сопение Кавеха у себя на груди и, выдохнув, запустил пальцы в его волосы. У них существовало негласное правило — если трогать друг друга, то только в кровати. И не переходить черту простых объятий. Поэтому Аль-Хайтам каждый раз дожидался, пока Кавех уснет, прежде чем погладить его по голове или спине, провести ладонью по предплечью и потереться носом о макушку. С Кавехом все стало украдкой, потому что он внезапно закрылся, герметично захлопнулся и обвесился паутиной цепей с десятком навесных замков. Приезжал почти каждый день вот уже вторую неделю, но держался особняком. Не рассказывал ни о чем целенаправленно — ни о работе, ни о друзьях, ни о каких-то мелочах. Проводил время на расстоянии — единолично оккупировал кухню с ноутбуком, куда пускал только на ужин, который сам и готовил. Спрашивал что-то только по делу — можно ли закинуть вещи в стиралку или включить проигрыватель, когда удобнее приехать, где лежит свежее постельное белье. Большую часть времени это напоминало Аль-Хайтаму общажный период в университете, когда тебе насильно всучивают соседа по комнате. Они с Кавехом так же делили общую территорию, но жили свои жизни, пересекающиеся только в одной точке — в этой квартире. Отчасти это было удобно, восхитительно даже, потому что разбивало вдребезги все, к чему Аль-Хайтам готовился и чего до сих пор не принимал. Кавех вопреки ожиданиям, основанным на наблюдении за другими, не требовал внимания, не находился под боком каждую минуту и секунду. Он просто был. Рядом. И все равно медленно вплавлялся под кожу, вплетал себя в жизнь Аль-Хайтама, хотя даже не замечал, наверное. Потому что Аль-Хайтам подмечал детали в бессмысленных разговорах и отдельных моментах, собирал по ничтожным кусочкам знание, какой Кавех на самом деле. Однажды Аль-Хайтам застал его за мытьем посуды. — Не нашел, как включить посудомойку? — вопросительно изогнул бровь он, остановившись на почтительном расстоянии сбоку от Кавеха. Тот лишь дернул губами и поставил чистую тарелку на сушилку. Выключил воду, стукнув по крану, и наскоро обтер руки полотенцем. — Иногда нужно переключаться на какую-то механическую деятельность, чтобы проветрить мозги, — произнес он и наконец повернулся в сторону Аль-Хайтама. Провел пятерней по волосам, откидывая непослушные пряди, всегда норовящие завесить глаза, и пожал плечами. — Если долго биться лбом в задачу, начинаешь упускать из вида решение. У художников похожее называют «замыленным глазом». Отвлекаясь на примитивные действия, ты отключаешь себя от этой задачи. Точнее, она уходит в недра бессознательного — шестеренки в голове крутятся без твоего непосредственного участия. И тогда на тебя снисходит озарение. Ну, или ты просто возвращаешься к задаче и, отдохнув, замечаешь очевидно-неочевидные пути решения. Психология. Аль-Хайтам лишь покивал. — Я и готовлю-то преимущественно из-за этого. Меня расслабляет процесс, — неожиданно продолжил Кавех, подтянувшись о кухонный гарнитур на ладонях и усевшись на нем. — Да, иногда это некий творческий процесс, когда ты придумываешь, а что бы еще такого добавить. Но в основном это движение на автопилоте. Порезать мясо, добавить специй, помешать, отследить время. Ну, и как я говорил раньше — бонусом еще может идти радость от того, что я кого-то накормил. Тогда у Аль-Хайтама окончательно отнялись речевые способности. Он только стоял неподвижно и часто-часто моргал. Ключик в одном из замков, лязгнув, повернулся, и открылось маленькое отделение, в котором бережно хранился один из многих фактов о Кавехе. Аль-Хайтам его, в общем-то, уже знал: Кавех — человек действий, а не слов. В его поступках — даже таких маленьких, как приготовление очередной мудреной пасты со странным набором ингредиентов, — таилось гораздо больше, просто нужно было научиться смотреть глубже примитивных значений. Сейчас между ними проскочило тронувшее где-то за ребрами понимание, что Аль-Хайтам мог вызывать у него радость. И даже ничего не делать для этого. Ведь в уточнении «я кого-то накормил» он был одним из этих «кого-то», верно? Кавех подался вперед и пощелкал пальцами у него перед лицом. — Земля вызывает Хайтама, прием! — Я тут, — отозвался он. — Слава богам. У тебя такое лицо сейчас, — Кавех прервался на задумчивое пожевывание губы; он делал так всегда, когда подбирал слова поточнее, — словно я сказал, что порвал одну из твоих дорогущих древних книг на тысячи кусочков, а потом сжег их. Кавех недалеко ушел от правды. Каждый такой раз он действительно рвал и сжигал — только не книгу, а существующий только в воображении свод жизненных правил и устоев Аль-Хайтама, в котором черным по белому закреплено, что родственная душа не вписывается в его планы и цели. Кавех вписывался. Буква за буквой, строчка за строчкой, абзац за абзацем. Оседал мятно-карамельным запахом на подушке. Оставался брошенными на прикроватной тумбочке заколками-невидимками. Таился в недавних поисковых запросах на ютубе. Подавал приветственные сигналы неоново голубыми отблесками при включении консоли. Аль-Хайтам привыкал слишком быстро. Еще в один день Аль-Хайтам застал его посреди ночи с ноутбуком на диване в гостиной. Кавех сидел, по-турецки сложив ноги, и стучал ногтем по съехавшим вниз по переносице очкам в подрагивающем бело-голубом свете монитора. — Не знал, что ты носишь очки, — хриплым ото сна голосом поделился Аль-Хайтам и уселся на край дивана. Кавех встрепенулся — настолько погрузился в свои мысли, что не заметил чужого присутствия. — Редко, — он приподнял очки и потер глаза ребром ладони. — Обычно я хожу в линзах. Но надевать их на пару часов дома не вижу смысла. Да и в принципе дома стараюсь не использовать ни то, ни другое. — Какой у тебя минус? Кавех сощурился куда-то в темноту. — Минус четыре. Но я проверял зрение год назад. Сейчас, наверное, уже больше. Может, четыре с половиной или даже пять, — предположил он. — Совсем вдали все слегка размыто. Почти перманентный прищур, которым Кавех одаривал его в стенах квартиры, заиграл новыми смыслами. Раньше Аль-Хайтам принимал его за опасливость, сомнения и недоверие. А оказалось, что это просто попытка сфокусировать плывущее перед глазами изображение — с таким внушительным минусом оно должно размываться уже на расстоянии вытянутой руки. — А чего ты вскочил так поздно? — Аль-Хайтам указал подбородком на ноутбук. Кавех отодвинул ноутбук, распустил собранные в небрежный пучок волосы и наклонил голову сначала к одному плечу, а потом ко второму, отчего шейные позвонки тихо хрустнули. — Во сне понял, что допустил ошибку в расчетах. Чтобы не забыть, решил исправить сразу. Да и я бы все равно не уснул, если бы не сделал это, — он растрепал рассыпавшиеся по плечам и спине волосы и зевнул, прикрыв рот сгибом локтя. — Если все сделал, пошли обратно в кровать, не встанешь ведь завтра, — позвал Аль-Хайтам. — Угу, — Кавех прикрыл крышку ноутбука, поднялся на ноги и сладко потянулся, хрустнув уже позвоночником. Из-за высоко поднятых рук подол свитшота — его бессменной домашней одежды — задрался и обнажил полоску светлой кожи и выступавшие над краем сползших штанов тазовые косточки. Они находились ровно на уровне глаз сидевшего на диване Аль-Хайтама, и ему нестерпимо остро захотелось прижаться к ним губами. Он мог бы, но не стал. Этого Кавех ему не позволял — по более чем очевидным причинам. И Аль-Хайтам уважал его границы допустимого. Принимал суровую справедливость: он первый не дал Кавеху ничего, оттолкнул его сначала осознанно, а потом — неосознанно. Кавех даже был чересчур милостив — не отгородился от него глухой стеной неприязни, держался ближе, чем должен. Настолько близко, что иногда его можно было потрогать. Как сейчас. Аль-Хайтам снова вздохнул и погладил подушечкой большого пальца мелкую морщинку между нахмуренных во сне бровей Кавеха. Он промычал что-то неразборчивое и перекатился на другой бок. Аль-Хайтам повторил движение, закинул на него руку и прижался носом к загривку. Тут запах Кавеха был сильнее всего, и он отличался от его парфюма, которым почти пропитался воздух в коридоре у зеркала рядом со входной дверью. Та самая карамель и мята, а не хвоя, цитрусы и пачули. Кавех доверительно откинулся спиной на его грудь. Синтетическая застиранная ткань свитшота чуть царапнула голую кожу. В другое время Аль-Хайтам бы отодвинулся. Он не терпел дискомфорта в постели и вообще предпочитал спать один. Никто из его партнеров не задерживался в его кровати дольше, чем на секс, потому что с другими — слишком неудобно, слишком жарко, слишком тесно. С Кавехом — приятно. Даже когда он пускает слюни на плечо и пинается коленями. А еще с Кавехом — красиво. Утром Кавех встал ни свет ни заря, хотя в субботу это необязательно. Разбудил ярким запахом блинчиков, который просочился в спальню даже сквозь плотно закрытую дверь. — Завтраки обычно на мне, — сказал Аль-Хайтам, заглядывая на кухню и натягивая на ходу футболку. — Я устал от тостов и яиц. Научишься готовить что-то еще, верну тебе почетную должность утреннего повара, — бросил Кавех, сосредоточенно просовывая край лопатки под блин на сковородке. Чертыхнулся, когда тот незначительно надорвался. На тарелке рядом с плитой уже высилась башенка из румяных кругляшей. Аль-Хайтам почти схватил один с верхушки, когда получил лопаточкой по пальцам. — Шуш! — воскликнул Кавех, послав ему недобрый взгляд. — Я еще не закончил. — Мне это никак не мешает. — А мне — да, — фыркнул Кавех и водрузил на тарелку еще один блин. — Пусть остынут немного. Они горячие — если не руки, так язык обожжешь. Аль-Хайтам капитулировал. Устроился на своем привычном месте за столом и подпер щеку ладонью в ожидании. Кавех же мастерски орудовал маленьким половником: зачерпывал из миски тесто, разливал содержимое по сковороде, расправлял по накаленной поверхности мелкими отточенными движениями, возвращал его обратно в миску, подхватывая пальцами шальные капли, собравшиеся на его донышке. Некоторые не удавалось поймать — они падали на столешницу, растекаясь бледными желтоватыми каплями. Но те, которые ловил, Кавех слизывал со своих рук длинным влажным движением языка. И это было красиво. Слишком красиво, чтобы не смотреть и не наслаждаться. И не думать о… — Может, я пока заварю чай? — предложил Аль-Хайтам, когда Кавех закатал рукава из-за очередной капли, скатившейся вниз по запяcтью. — Давай, — согласился Кавех и ткнул в сторону полки слева от себя. — Я там купил новый — с лесными ягодами, в черно-красной пачке. Вот мне его. — Понял. Но даже во время поисков и приготовления нужного чая, взгляд то и дело косило на руки Кавеха. Кисти могли бы стать отличным пособием для юных медиков, которые только изучают строение скелета и костей. Даже в расслабленном состоянии на тыльной стороне ладони проглядывали четыре сухожилия, устремляющихся от запястья к тонким пальцам с острыми костяшками. А еще у Кавеха была трогательная впадинка под большим пальцем на обеих руках — и с аккуратной родинкой на левой (Аль-Хайтам не помнил, когда успел ее рассмотреть). — Бон аппети и все дела, — возвестил Кавех вскоре и поставил на стол дымящуюся тарелку с блинами. Вокруг нее столпились две других пустых, баночки с джемами и пара ложек. Одну из них Кавех забрал себе и засунул в рот, зажав между зубами, чтобы не мешала открывать жестяные крышки. — Самый верхний и толстый — мой, — снова ударил Аль-Хайтама по рукам Кавех. — Возьми из тех, что пониже. — Слишком много командуешь, не находишь? — сказал Аль-Хайтам, но все же выудил себе пару блинчиков из середины стопки. — Испечешь сам блинчики на завтрак, тогда и будешь выдвигать свои условия, — цокнул языком Кавех, старательно размазывая ягодный джем по своему гигантскому блину. Кажется, у кого-то наблюдалось пагубное пристрастие ко всему смородиновому. Удивительно, что в композиции парфюма не было никаких ягодных нот. — А ты научишь? — Если хорошо попросишь. Аль-Хайтам замер с зависшей над столом ложкой, потому что Кавех смотрел на него, а его язык мягко скользил по коже, собирая дорожку джема, вытекшего из его свернутого в трубочку блинчика. Глупый бедовый мозг связал слова и картинку в непристойный намек, которого точно не было. Во взгляде Кавеха ни единой ехидной искры вызова. — У тебя капнуло. — Мгм, — промычал Аль-Хайтам и потянулся стереть джем со стола. Но Кавех его опередил. Он засунул указательный палец с растертым по его подушечке джемом в рот, чтобы спустя несколько секунд выпустить его с громким чмоком. — Ну так что, попросишь? — ровно уточнил он, принимаясь за еду. — Научишь меня, пожалуйста? — А что мне за это будет? — склонил голову набок Кавех. — Мы пройдем ту игру, которую начали вчера? — накинул вариант Аль-Хайтам. Кавех улыбнулся, прикрыв глаза. — Мы и так ее пройдем, ты от этого не отвертишься. — Пройдем сегодня? — Уже лучше, — одобрительно покивал Кавех. — И ты не будешь спорить со мной на сценах с выбором реплик в диалогах. Из-за недостаточного уровня симпатии мы уже проебали одного героя! — Ты не дашь мне принимать решения, даже когда активными будут мои персонажи? — Именно! — Несправедливо, — нахмурился Аль-Хайтам, откусывая блин. — Это ведь мои персонажи, а не твои. — У нас общая цель — довести героев до конца истории. С твоими выборами эта задача невыполнима. Ты отказался от поцелуя Джейми и Эрин — разбил девчонке сердце! Готов поставить сотку, что именно из-за этого она умерла в вакуумной комнате. — В той сцене в любом случае кто-то бы умер, либо она, либо… ну, эта вторая, рыженькая, — воспротивился Аль-Хайтам. — Не может такого быть, — закатил глаза Кавех, откинувшись на спинку стула. — В интерактивных хоррорах есть возможность спасти абсолютно всех. Джейми наверняка придумала бы что-то, чтобы спасти свою возлюбленную, а не стояла бы столбом, пока из той выкачивали легкие. — Ты переоцениваешь силу любви. Точнее, ее превосходство над хитровыебанными идеями маньяка и гребаными запертыми вакуумными комнатами с пуленепробиваемыми стеклами. — Я бы все равно не бездействовал и попытался что-то сделать. Не бывает безвыходных ситуаций, всегда можно все исправить. И это могло бы звучать как надежда на что-то в будущем, если бы они не обсуждали глупую игру и смерть дурацких пикселей. В какой момент вообще Аль-Хайтам задумался о «чем-то в будущем»? Буквально спустя несколько часов от этого разговора. Кавех выпроводил Аль-Хайтама с кухни, наказав подрубать «плойку», потому что «судя по летсплеям у нас уйдет еще минимум пять часов на игру», и остался греметь тарелками, убирая со стола. А когда пришел в гостиную, устроился с джойстиком не на другом конце дивана. — Раздвинь ноги, — сказал Кавех, стоя перед ним на коленях на диване. — Что, прости? — сипло спросил Аль-Хайтам. Мысль перетекала из одной в другую, их поток явно шел в неправильном направлении, но черт возьми! Двусмысленные фразы второй раз за день вряд ли были совпадением. Или же он начал потихоньку сходить с ума от нереализованных потребностей, так же зашитых в программу «мы родственные души, мы должны любить друг друга и отлично трахаться». Тем более, что он знал, как выглядел и ощущался Кавех на его члене. И если бы тот не заартачился из-за нетактичного выпроваживания из квартиры, они бы наверняка еще переспали. Может, один из этих разов был бы сегодня, прямо сейчас. — Раздвинь ноги, — повторил Кавех, хлопнув его по бедру, — и сядь повыше, чтобы я между ними сел. Аль-Хайтама чуть сильнее вжало в подушки, когда Кавех облокотился на него спиной всем весом и дал буквально обнять себя за талию, устроив чужие руки на животе. — Так я смогу контролировать твои действия, — объяснил Кавех и поерзал, устраиваясь поудобнее. — Вдруг скажу тебе выбрать одно, а ты, упрямый, все равно по-своему сделаешь. — Радикально. Впервые Кавех давал себя трогать настолько открыто. И так же открыто касался в ответ: пихал локтем под ребра на проваленных QTE-сценах, впивался пальцами в предплечья на роликах с найденными аудиозаписями, откидывался затылком на плечо во время повторного изучения видеоподсказок. У него словно переключили тумблер с отметки «неприступная крепость» на «близкий друг». Аль-Хайтам себя так с друзьями не вел, но он вполне мог представить Кавеха, который так же сидел по вечерам с Тигнари за прохождением не менее идиотской игры. Ведь все было в рамках разумного — никто ни к кому не лез, ни одного неосторожного движения. Разве что в какой-то момент они одновременно повернулись друг к другу, столкнувшись носами, и застыли, прикипев взглядами к чужим губам. Даже сглотнули от неловкости синхронно. Аль-Хайтам наклонил голову на несколько градусов, приоткрыв рот и приглашая к продолжению, если Кавех захочет. И тот было дернулся вперед, но замер на критической отметке в пару сантиметров, заглянул, не мигая, ему в глаза, а после — резко отстранился, вцепившись в джойстик до побелевших костяшек. — Сейчас наверняка будет внезапная QTE-сцена, не отвлекайся. Голос Кавеха вибрировал на грани раздражения и обиды. Аль-Хайтам понимал его как никто другой. Правда, их чувства наверняка разнились в причинах появления. Кавех был раздражен скорее всего из-за неловкости ситуации. Аль-Хайтам же из-за того, что поцелуя не случилось. Проебывать киношные моменты, видимо, его тайная суперсила — не в первый и даже не второй раз такое. — Я весь внимание, — сказал Аль-Хайтам и действительно сосредоточился на экране, где его героиня Кейт блуждала в темном лабиринте. Кавех все еще был остаточно напряжен. Аль-Хайтам чувствовал это каждым квадратным сантиметром своего тела, к которому тот прижимался. И знал, что Кавеха попустит только в момент, когда между ними снова будут безопасные метры. — Если тебе неудобно, можешь пересесть. Клянусь, что буду следовать строго твоим словам и не выбирать ничего лишнего, — аккуратно вбросил Аль-Хайтам и разомкнул руки, открывая Кавеху путь к отступлению. Но он лишь дернул плечом и упрямо прижался теснее. — Я тебе не верю. И вообще, еще сцены две-три — и финал. Они не стали обсуждать произошедшее, заперев недосказанное каждый в своей голове, и в принципе перестали говорить друг с другом. Остались только короткие указы Кавеха о правильных репликах и его разбитые вздохи — в финальной сцене из-за нерасторопности Аль-Хайтама и одной пропущенной кнопки умер еще один герой. — Ладно, он был злобным душнилой, его не очень-то и жалко, — констатировал Кавех. — Жалко только то, что мы не получим ачивку за идеальное прохождение. — Ее бы и так не было, он не первый труп на нашей совести, — поправил его Аль-Хайтам. — Не нашей, а твоей, — снова дернул плечом Кавех и, памятуя прошлую ошибку, подался вперед прежде, чем обернуться. — Напоминаю, что Эрин пусть и была моим игровым персонажем, но убила ее твоя бессердечность. Как можно отказываться от поцелуев с такой милой девчонкой, которая сама на тебя лезет? — Вот уж действительно, — поджал губы Аль-Хайтам. Кавех долго вглядывался в его лицо, кивнул чему-то в своей голове и перебрался через его ноги на свою любимую противоположную сторону дивана. Как и предсказывалось, он сразу почувствовал себя свободнее и спокойнее. — Завтра Тигнари возвращается. Так что поеду сегодня домой. За время нашего отсутствия наверняка огроменный слой пыли скопился, неплохо было бы привести квартиру в порядок и приготовить ему что-то на ужин. Он пиздец как не любит еду в самолете. Аль-Хайтам заинтересованно подобрался. За отменой негласного запрета на прикосновения рухнула и стена вербальной отстраненности. И это вызывало подозрение, что дальше Кавех не скажет ничего хорошего. Его ожидания оправдываются. — Я это к чему, — Кавех лежал затылком на подлокотнике и накручивал прядь волос на палец. — Не жди меня на следующей неделе. — А потом? — Как пойдет. В понедельник Аль-Хайтама ждало возвращение в колею рабочих будней, которая не подразумевала прорвы свободного времени и возможности принимать гостей в любой момент. Кавех это знал, но вряд ли именно из-за этого он вдруг решил забить на их встречи. — Ты это из-за?.. — Аль-Хайтам неопределенно повел рукой в воздухе. Кавех приподнялся над подлокотником, чтобы Аль-Хайтам точно увидел, как закатываются его глаза. — Нет, конечно. Тебе это как вообще в голову пришло? Ну, неловко вышло. Бывали моменты и похуже, но я все равно лежу сейчас на твоем диване и периодически сплю с тобой в одной кровати. — Почему тогда «как пойдет»? Кавех занял сидячее положение. Выглядел он так серьезно, словно был придирчивым эйчаром, собеседующим нового сотрудника. Аль-Хайтам невольно поежился, теперь уже точно предполагая что-то плохое. — Тебе честно или помягче? — Честно. Кавех облизнул пересохшие губы. — Мне просто было одиноко, пока Тигнари в отъезде. Поэтому я и приезжал, чтобы хоть кто-то находился рядом. Обидно до стиснутых кулаков. Казалось, что завтрак и все вот эти недообъятия были попыткой умаслить, прежде чем сделать гадость, подстелить соломку, прежде чем ударить со всей дури. Но легче не стало. — И только? — холодно спросил Аль-Хайтам. Кавех опустил взгляд и нервно поскреб ногтями обивку дивана. Если он хотел проявить безжалостность, выходило у него из рук вон плохо. И это только визуально — а Аль-Хайтам ведь его еще и чувствовал. Точнее, уловил слабый флер вины. — Нет, но… в большей степени именно из-за этого. — Я сделал что-то не то? — Ничего ты не сделал, — Кавех продолжал выводить узоры ногтями на обивке. — С тобой хорошо. Процентов на девяносто из ста. Просто… Он вымученно застонал и с силой провел ладонями по лицу вверх-вниз. — Я вижу, к чему все идет. И меня это пугает. Потому что я не готов опять вмазываться в человека, проигнорировав все красные флаги, и переживать новую боль. Я и прошлую-то пока не пережил, куда еще. Аль-Хайтам осторожно коснулся рук Кавеха и, не встретив сопротивления, отвел их в сторону от лица. — Это из-за того, о ком ты ни разу не говорил со мной? — Да, — подтвердил Кавех. Губы у него дрогнули. — И не буду говорить. Это мое. — Я и не думал просить, — Аль-Хайтам погладил Кавеха по щеке, и тот прильнул к ней. Совсем как в их первую личную встречу. На этом же диване. — Но хочу попросить о другом. Кавех нахмурился. — О чем? — Сдержи свое обещание, — Аль-Хайтам провел пальцем линию от уха до подбородка. Кавех нетерпеливо, шумно-шумно задышал. — Ты обещал научить меня готовить блинчики. Свою часть сделки я выполнил. Кавех расцвел в слабой улыбке. — Сдержу.