исключение.

— В детстве я не очень понимал концепт созвездий. В том плане, как их придумали. Почему, например, вот это, — Кавех указал пальцем в нужную точку, — назвали Гончими Псами? В очередные выходные они с Аль-Хайтамом выбрались в Нью-Йоркский музей современного искусства и сейчас лежали на мягких пуфах-грушах в полумраке зала с картой звездного неба на потолке. — Ладно, есть вполне очевидные вещи вроде Северной Короны или Треугольника. Но остальное? — возмущенным шепотом вопросил Кавех. Не хотелось нарушать медитативную атмосферу созерцания в зале, поэтому он старался не шуметь. — Видишь созвездие Жирафа? Да какой это к черту жираф? Больше похоже на птицу, взмахнувшую крыльями: их так рисуют дети — небольшими галочками в небе. А Лира? Обычный параллелограмм, болтающийся как брелок на ниточке. Кавех повернул голову и строго зыркнул. — Даже не пытайся начать занудную лекцию о появлении астрономии как науки. Иначе я побью тебя и нас выгонят охранники, — предупредил он Аль-Хайтама. Тот уже было открыл рот для той самой лекции, но послушно захлопнул его и легко улыбнулся. Кавех на мгновение залюбовался. В белесых дымчатых отсветах транслируемых с проектора звезд черты лица Аль-Хайтама выглядели мягче, словно плотные острые грифельные линии на рисунке подтушевали пальцами или клячкой. А излом уголков губ походил на написанную Леонардо да Винчи «Мону Лизу» — таинственная полуулыбка, к которой прикипаешь взглядом в непонятках, а есть ли она на самом деле. Дух захватывало. Кавех все чаще позволял себе восхищаться — рассматривать, подмечать детали, зарисовывать их в памяти. Он делал так со всеми людьми, которые в теории должны задержаться в его жизни до самого конца, потому что к каждому питал любовь. А она складывалась из мелочей — все ее оттенки, которых столько, что не пересчитать по пальцам одной руки. Например, Тигнари Кавех любил по-дружески — тепло, ненавязчиво и в моменты ссор тоскливо. Как картины Клода Моне — с наслаивающимися и перемешивающимися мазками без четких форм, нейтральной палитрой с редким вкраплением ярких цветов. Кэйю же Кавех любил контрастнее — то ярче, то приглушеннее. Страннее — как картины Сальвадора Дали. А Аль-Хайтама… любил по нужде. Как мейнстримную классику, которой все восхищаются. Когда нужно следовать мнению большинства, даже если его не разделяешь, потому что в противном случае тебя закидают камнями. А потом ты вглядываешься в десятитысячный раз в опостылевшую картинку и наконец замечаешь, что в ней все-таки что-то есть. Кавех наконец присматривался. Начал не так давно — сколько там прошло с их первого нормального разговора о чувствах? — и стремительно ускорялся. Изломанная проволочная спираль их взаимоотношений постепенно выправлялась под прессом честности и открытости, и путь по ней становился проще. Они стали много говорить — не о пустяках, как раньше. Хотя называть так жаркие споры о личных предпочтениях в фильмах, книгах, еде и прочем было не совсем уместно. За каждым устоявшимся мнением — даже по самым ничтожным и глупым, на первый взгляд, поводам — стояла личная история, к которой тоже можно было присмотреться. И все же чаще всплывало что-то, где смысл плескался на поверхности, а не таился в темных глубинах подводных пещер. Вроде историй из детства, как эта — про звезды на небе и дурацкие названия, не имеющие ничего общего с реальностью. — Мне даже не помогало бурное воображение, чтобы понять замысел тех, кто придумал звездную карту неба, — продолжил Кавех и перевел взгляд обратно на испещренный бледными точками потолок. — Но оно помогало видеть то, чего не видят другие. Пока отец показывал мне того же Жирафа, у меня в голове рождался другой образ — райской птицы. У одного из их видов или подтипов — не важно, в общем-то, — забавный хвостик с завитушками. Он похож на рога в знаке овна и немного вот на этот излом линий между частью звезд Жирафа. Так у меня появилось собственное созвездие Райской Птицы. Я находил новые и дарил своим близким — родителям, друзьям, тем, кто был важен. — А какое созвездие было бы у меня? — спросил Аль-Хайтам сбоку. И снова эта улыбка Шредингера — не убедишься в ее существовании, пока не вскроешь словами-лезвиями коробку. Кавех взглядом прошелся по поддельному небу в поисках подходящего скопления звезд. Нашел лишь одно — и то занятое. Придвинулся вместе с пуфом ближе к Аль-Хайтаму, устроился щекой на его плече, чтобы поймать тот же угол зрения, и вытянул ладонь, закрывая ненужное. — Если выкинуть парочку звезд и смотреть только на нижнюю часть Жирафа, получается птица, взмахивающая крыльями, — повторил Кавех, — или расправляющая их. Это может быть сокол или гриф. Твой. — Почему именно сокол или гриф? И как же твоя райская птица? — чужое дыхание пощекотало переносицу. — А они вместе. Красивый и благородный хищник пикирует вниз в попытке поймать редкую райскую птицу за хвост, — ответил Кавех. — И как его успехи? Кавех закусил губу. Аль-Хайтам старался исправиться и исправить допущенные ошибки. Извинялся — подарками, поступками и, наконец, словами. Интересовался — работой, друзьями, хобби, жизнью в целом. Позволял узнавать себя, по чуть-чуть выдавая информацию; буквально мелкими дозами, будто он сам по себе — смертельный яд, к которому нужно выработать толерантность, чтобы не умереть в адской агонии. Но почему он это делал, все еще было непонятно. Если Кавех проводил медленные замеры и расчеты с целью впоследствии, когда будет уместно — когда-нибудь, — построить отношения, то Аль-Хайтам словно проводил бессмысленный ресерч, сваливал полученные знания в кучу, чтобы в такое же «когда-нибудь» собрать из них «что-нибудь». По крайней мере, так казалось со стороны. Когда Кавеха топила бесконечная нежность — своя настоящая вперемешку с навязанной, — Аль-Хайтам лишь ловил ее отголоски. Замирал ненадолго, как делал всегда под накатывающей волной чужих ощущений, чувств и эмоций, хмурился, переваривал тягостно, как совсем уж поздний и слишком жирный ужин. Задавал вопросы, уточнял, что это было и почему. Кавех в такие моменты представлял Аль-Хайтама как пустой сосуд. Эмоции в нем будто сами собой не появлялись. За исключением редких, простых, понятных, примитивных — они оседали на донышке мутным осадком испарений из влажного воздуха. Остальные — вливались извне: Кавех делился своими, хотя его никто не просил. Кавеху казалось, что если не он, Аль-Хайтам сам ничего не поймет. Выяснение отношений после новоселья Тигнари — болезненно в процессе и невероятно хорошо в конце; как содрать пластырь, вросший в затянувшуюся рану под ним. Кавех не почувствовал никакой вибрации со стороны Аль-Хайтама, даже когда они впервые действительно правильно поцеловались — свободно, без груза затаенных и озвученных обид. — Что ты чувствуешь? — робко поинтересовался тогда Кавех. — Ты и без меня должен знать, — сказал Аль-Хайтам. Его пальцы мягко очертили линию челюсти от уха до подбородка, скользнули вниз по шее к груди и замерли в области, где за ребрами с невыносимым усердием трепыхалось сердце. — Вообще-то, я ни разу не получал от тебя эмоциональных сообщений, — горестно поделился Кавех, уткнувшись носом в чужое плечо. — Хуй разберет, что у тебя в голове творится. Аль-Хайтам лишь хмыкнул: — Не все такие гиперэмоциональные, как ты. Кавех вернул подкол физически, а не вербально — стукнул ладонью по его груди. — Сомневаюсь, что ты хоть что-то испытываешь. Другого объяснения у меня нет. Аль-Хайтам заговорил только спустя драматическую паузу, в которую Кавех уже успел перебрать миллион и один херовый вариант развития событий. — Я чувствую себя спокойно. Доволен? «Спокойно» — с того момента Кавех постоянно крутил в голове это слово. Это не эмоция — ощущение, чувство. Оно складывалось из мелочей — как та же любовь, например. Кавех мог разложить свое «спокойно» на десятки тысяч составляющих — от их комбинаций менялся окрас ощущения. У Аль-Хайтама все было просто, стабильно, незыблемо. «Спокойно» — и все. Трактуй, как хочешь. Сейчас, лежа рядом, плечом к плечу, почти на полу музея, в связке с вопросом об успехах, хотелось трактовать это слово как «мне с тобой хорошо, и я надеюсь — тебе со мной тоже». Кавех нерешительно коснулся ладони Аль-Хайтама и переплел их пальцы. — Возможно, рано или поздно райская птичка попадется, — тихо сказал Кавех. — Другой вопрос, что хищник будет с ней делать.

***

На экране Ребел Уилсон разбиралась с непонятными ей чувствами к Адаму Дивайну. Аль-Хайтам в дверях перевел полный разочарования взгляд с плазмы на Кавеха, почти досадливо покачал головой, но все равно устроился на диване рядом. Забрался под покрывало и варварски прижался холодными босыми ступнями к горячим лодыжкам. Кавех не успел взбрыкнуться лишь по той причине, что его не менее бесцеремонно сгребли в объятия, стесняя движения. — Ты отвратительный, — взвыл Кавех, слабо трепыхаясь в чужих руках. — И подлый. Я только согрелся после улицы. Там, знаешь ли, все еще зима, хотя на календаре первая неделя марта. — Даже не подумаю извиняться, — фыркнул Аль-Хайтам. — Ага, у тебя с этим туго, — намеренно уколол Кавех, уже месяц с лишним проводя эксперимент по раскручиванию на эмоции всеми мыслимыми и немыслимыми способами. — Может, через год созреешь. Аль-Хайтам вымученно выдохнул. Промолчал, что удивительно. То ли ради сдерживания потенциального взрыва-перепалки, то ли ради сдерживания своих эмоций. Второй вариант звучал правдивее — легко ложился на одну из гипотез, сформулированных Кавехом в ходе его не-научного исследования. Люди — не машины, у них есть чувства, а значит у Аль-Хайтама тоже — просто он замуровал их под столькими слоями кирпичей, бетона и прочих строительных материалов, что к ним никак не получалось пробиться. — Зачем ты смотришь, — Аль-Хайтам скривил нос, — это? — У меня был тяжелый день: три часа кряду двигал на чертежах дверь с одной стены на другую, потом на третью — и так по кругу, — притворно тяжело посетовал Кавех. — Клин вышибают клином, поэтому я включил первый попавшийся на «нетфликсе» ромком. Ультранасилие против ультранасилия. Если что-то не нравится, проваливай обратно к своим заумным книжкам. — Врешь, — безапелляционно заявил Аль-Хайтам. И с места не сдвинулся. — Вообще нет, — запротестовал Кавех. — Тигнари говорил, что ты их часто смотришь. И пытаешься скрывать, — поддел Аль-Хайтам, теснее прижимая его к себе, чтобы не вырвался. — Клянусь, я убью его при встрече, — мстительно пообещал Кавех. Аль-Хайтам лишь рассмеялся; коротко, как падающая звезда — еле поспеваешь заметить и загадать желание, а она уже все, исчезла без следа. Кавех поднял голову, чтобы посмотреть ему в лицо. В интернете жил сонм мемов про людей, которые пишут «ахаха» с каменным лицом — приличия ради. Смех Аль-Хайтама часто тоже ощущался как-то фальшиво, все равно что вставленный в ситком, чтобы зрители знали, где и какой реакции ждут от них. Кавех считал так, потому что глаза Аль-Хайтама при этом не улыбались. Острое недовольство чересчур длинным языком Тигнари отошло на второй план. Кавех выпростал руку из-под покрывала и повторил указательным пальцем контур чужих губ; прикосновение, которые они теперь позволяли себе гораздо чаще, изучая друг друга не только вербально, но и тактильно. — Что тебя смешит? — полюбопытствовал Кавех. — Ситуация ведь забавная? — с недоумением произнес Аль-Хайтам. — Нет, я спрашиваю в общем — что тебя может рассмешить? Искренне. Аль-Хайтам задумчиво притих и вцепился взглядом в Кавеха. Смотрел долго, изучающе, будто искал… не подвох, но какие-то ожидания у него на лице. У Кавеха их не было, только неподдельный интерес. — Когда люди говорят или делают что-то глупое, — наконец ответил Аль-Хайтам. — Я, по-твоему, сказал или сделал что-то глупое сейчас? — вопросительно изогнул бровь Кавех. — Да. Потому что, конечно же, ты не убьешь Тигнари при встрече за то, что он рассказал о твоей постыдной любви к сопливым фильмам. — Не убью, — согласился Кавех. — Но суть-то не в этом. Я разозлился на него в моменте. Разве злость — глупая? — Зависит от того, что ее вызвало, — принялся рассуждать Аль-Хайтам и перевел задумчивый взгляд куда-то в сторону. — Ты любишь дурацкие фильмы. Это факт. Не вижу повода для злости. Тигнари же не оклеветал тебя, рассказав, что ты дрочишь на антропоморфных животных или детское порно. — Даже не буду спрашивать, откуда ты знаешь про фурри и хентай, — выразительно глянул на Аль-Хайтама Кавех. — И вот что я тебе скажу: факты фактами, но это не мешает злиться. Не всем хочется делиться с кем-то еще. Да и вообще, почему у эмоций должен быть повод? Это так не работает. Иногда ты просто чувствуешь что-то — без особых причин и обоснований. Кавех осторожно повернул Аль-Хайтама за щеку к себе и чуть приподнялся, чтобы прижаться к его губам сухим поцелуем и тут же отстраниться. — Желания тоже бывают бессмысленными. Как мое — поцеловать тебя сейчас. Мне просто захотелось это сделать. И все. Это глупо? — Немного, — уклончиво ответил Аль-Хайтам и хотел отвернуться, но Кавех не дал. — Тогда почему не смеешься? — с полуулыбкой уточнил он. Аль-Хайтам не спешил объясняться. Это колебание Кавеху сказало гораздо больше, чем любые слова. И подарило причину (Аль-Хайтам без них ведь не мог) снова поцеловать его — старания всегда заслуживали награды.

***

Лепестки лилий под пальцами напоминали о коже после душа — чистой, бархатистой, увлажненной. А пахли цветы забористее всех индийских благовоний, что удалось перепробовать за то время, что Тигнари жил с Сайно, а их бывшая совместная квартира прокуривалась минимум пачкой сигарет в день. — Нравятся? Забирай. Кавех посмотрел на Тигнари через плечо и качнул головой. — Тебе ведь их Сайно подарил. Тигнари махнул рукой, закатив глаза. Кавех подметил в этом печать мимики и жестикуляций Сайно. Видимо, процесс адаптации к совместной жизни шел полным ходом, раз спустя два месяца они перенимали друг у друга уже не только привычки и вкусы, но и поведение. Значит, Тигнари обратно можно было не ждать. Кавех и не ждал, но почему-то все равно тянул с поиском новой квартиры. Хотя пора бы уже: март подходил к концу, а денег на следующий месяц катастрофически не хватало — ждать их от Тигнари было бесполезно, он же теперь обитал в другом месте. — Букет подарили Сайно. Его позвали на встречу с молодыми спортсменами, чтобы он прочитал им мотивирующую речь и надавал советов на будущее. И какая-то фанатка вручила ему этот смердящий веник, — брезгливо поморщился Тигнари. — Ими пропах весь дом. Голова трещит невыносимо от этой сладости. Так что я буду рад, если ты их заберешь. Кавех изо всех сил старался не смеяться. — Тебе действительно не нравится запах или тут кое-что другое? — ехидно подвигав бровями на последних словах, поинтересовался он. Оскорбленность отпечаталась на лице Тигнари. Он сложил руки на груди и вздернул нос. — Запах слишком резкий. Мое чувствительное обоняние не вывозит, — отчеканил Тигнари. — Забирай с собой, когда поедешь. Но я тебе правду говорю: пахнет отвратительно, если нюхать их целый день. Лилии в запертом пространстве — химическое оружие массового поражения. Если устанешь от своей головной боли в виде Аль-Хайтама, устрой головную боль ему — оставь букет в его квартире. Тут уже Кавех не выдержал и рассмеялся в голос. Взгляд сам нашел Аль-Хайтама: он сидел с Сайно на кухне и обсуждал какие-то «важные дела, о которых вам двоим знать не стоит, кыш отсюда». С конфетно-букетным периодом они не немного опоздали — во всех смыслах. Через пару недель их ждала первая круглая дата — год с момента знакомства. Это если считать от их стихийного столкновения в день собеседования Тигнари в «Академию». Если же отталкиваться от настоящего знакомства — на глупом деловом ужине, организованном Сайно, — до годовщины оставалось еще около двух месяцев. Да и как ни считай, дальше они тоже проебались по всем фронтам. Сначала прыгнули с разбегу в койку, а потом вернулись куда-то на середину пути становления отношений — туда, где уже нормально обниматься, спать в одной кровати и целоваться. В общем, времени для пышных букетов и шоколадных конфет у них не было. — Спасибо за совет, но лучше я оставлю их себе. Думаю, аромат лилий отлично подружится с запахом табака, и они нейтрализуют друг друга, — сказал Кавех. — Фу, ты снова куришь в квартире? Хорошо, что я в итоге не поехал к тебе на время Кубка мира, как мы планировали, и позвал тебя сюда, — поджал губы Тигнари. — Я честно проветривал все к твоему приезду. Не так уж там и воняло тогда, — закатил глаза Кавех и сунул нос в самый большой цветок. — А благодаря этой прелести впредь и не будет. — До тех пор, пока они не завянут и ты их не выкинешь, — резонно заметил Тигнари. — А мне надолго и не нужно. Ровно до того момента, как я передам ключи от квартиры хозяйке. — Черт, точно, март, — нервно заломил руки Тигнари и как-то стыдливо съежился. — Уже присмотрел варианты? — Не-а. Но ты не переживай. Займусь сегодня вечером. Наверняка кто-нибудь сдает холостяцкую студию в том же районе. В крайнем случае, мне есть у кого перекантоваться, если поиски нового жилья затянутся. Тигнари оглянулся на распахнутую дверь в кухню. — Как у вас вообще? Мне кажется, мы имеем полное право его обсуждать, потому что он там наверняка обсуждает с Сайно тебя. Кавех улыбнулся. Настал момент, когда у него появился достойный ответ на этот вопрос. Он потерся носом о свое плечо, избавляясь от охристой пыльцы, которая осела на самом кончике после встречи с тычинками лилии. — Мы не совсем друг друга понимаем, но постепенно все становится лучше. И, — Кавех горделиво потряс в воздухе указательным пальцем, — я наконец выкупил шутку Сайно про абонемент на курсы по развитию эмоционального интеллекта. У Хайтама действительно есть проблемы. — Решаемые? — Надеюсь, что да.

***

— Ты опять делаешь это! Возмущению Кавеха не было предела. Он наматывал круги по гостиной Аль-Хайтама, то и дело взмахивал руками, готовый вывалить наружу свое недовольство, но только захлебывался в этом океане одной эмоции и шумно пыхтел, хватая ртом воздух. — Кавех, пожалуйста, сядь и успокойся. У меня голова от твоего эмоционирования разболелась сильнее, чем от тех лилий, что ты притащил от Тигнари, — негромко произнес Аль-Хайтам и потер виски. — У меня от тебя тоже голова болит! — в сердцах воскликнул Кавех и рухнул на пол задницей. Аль-Хайтаму не раз прямым текстом — печатным и словами через рот — говорилось: не надо на него тратиться. Купить кофе или заказать ужин — на здоровье, потому что Кавех мог оказать ответную любезность, остаться на равных. А вот снять квартиру — это уже слишком. Тут придется устроиться на вторую работу и по уши закопаться во фрилансы, чтобы вернуть стоимость аренды за месяц. Жить в Ист-Виллидж было на порядок дороже, чем в Бруклине, даже если жить в тесной студии под самой крышей. А этот идиот снял ему трешку под стать собственной. В своем доме этажом ниже. — Ты чем думал вообще? — спросил Кавех, сверля взглядом главного страдальца в комнате. — Головой, — злобно зыркнул в ответ Аль-Хайтам с дивана. — Ты бы не нашел ничего приличного и по карману тебе за неделю. Кавех почувствовал себя полем сухой травы посреди глухомани, в которое незадачливый водитель, остановившийся на перекур, бросил непотушенный бычок. Вспыхнул моментально, по всей площади, грозясь сжечь к ебеней матери все, до чего дотянутся языки пламени. Аль-Хайтама в первую очередь. — Я не понял, — голос Кавеха потрескивал и похрустывал, — ты сейчас так выебнулся, что зарабатываешь больше меня, бедного и нищего? И что я не могу «прилично» жить без твоих благотворительных акций? Аль-Хайтам стиснул челюсти. Кавех видел, как желваки загуляли под кожей, и почти услышал, как заскрипели зубы. Мерзко подумалось, что неплохо бы усилить нажим. У Аль-Хайтама же есть деньги на импланты или виниры, раскошелится, чтобы заменить зубную крошку. — Ты додумываешь. — Тогда в чем твоя любимая блядская логика? — продолжал распаляться Кавех. — Зачем ты снял мне квартиру в не самом дешевом районе, да еще, блядь, такую? — Во-первых, логистика: отсюда тебе добираться до работы вдвое быстрее. И до Тигнари тоже, — терпеливо начал раскладывать по полочкам Аль-Хайтам. — Во-вторых, комфорт: ты привык жить в большой квартире. У тебя будет лишняя комната — сможешь сделать рабочую мастерскую, о которой ты мечтал и рассказывал мне. А в-третьих, — Аль-Хайтам закусил губу и прервался. Тушевался, не решался продолжить, судя по взгляду. Он отвернулся и сказал в сторону: — Мне захотелось, чтобы ты был рядом чаще. Кавех воинствующе вскинулся. В другое время такое признание тронуло бы его до глубины души — ох, уж эта падкость на любой вид поощрения и похвалы. Но сейчас Кавеху было не до приступа всепоглощающей радости от осознания, что все — стены сломлены, барьер пал, а его, наконец, принимают. Потому что у них все еще оставались правила игры, которые никто не отменял и которые Аль-Хайтам послал нахуй. — Ну и для чего я тебе поближе? — Просто захотелось. Не ты ли говорил, что у желаний не обязательно должна быть причина? — Немыслимо! — сокрушался Кавех, схватившись руками за голову. — Да, причины может и не быть. Но ты подумал, а хочу ли я жить рядом? Не всякое желание стоит воплощать в жизнь, если оно затрагивает других людей. Аль-Хайтам нахмурился. Его взгляд блуждал по помещению, старательно огибая Кавеха. А голос звучал почти потеряно: — Почему ты не хочешь? То, как тихо прозвучал вопрос и какую жалостливую интонацию выбрал Аль-Хайтам, буквально разрывало Кавеха надвое. С одной стороны в бой ринулось жгучее желание обнять, поцеловать, ласково назвать дураком и мягко убедить, что квартира в общем-то классная, но не нужно было так делать. А с другой пушечными ядрами, пулеметной очередью посыпался ответный огонь злости. Они ведь уже обсуждали, почему не стоит жить рядом, когда Кавех отказался от временного пристанища на неопределенный срок поиска нового жилья. Неужели все нужно было повторять, чтобы наконец до этой тугодумной головы дошло? — Мне кажется, ты слишком избирательно меня слушаешь, — обвинил Кавех Аль-Хайтама. — Три дня назад, эта же гостиная. Я несколько часов тебе объяснял, что жить поблизости — идиотизм. И вот почему. Кавех вдохнул поглубже, делая паузу и переводя дух, прежде чем зачитать список — пусть и не такой уж внушительный, — причин. Он загнул первый палец: — Это почти предложение съехаться. Потому что соседние квартиры — все равно что смежные комнаты. Мы постоянно будем видеться, а мне нужно личное пространство. Аль-Хайтам дернул плечом, норовя вступить в спор, но Кавех выставил перед собой раскрытую ладонь и агрессивно затряс головой: — Не перебивай, я еще не закончил. — Он загнул второй палец. — Помимо того, что мне нужно личное пространство, есть другой момент. Съезжаться рано. Мы только недавно начали банально разговаривать друг с другом. Нормально разговаривать, а не страдать хуйней и игнорировать проблемы. А они, кстати, у нас еще есть. Пока они не решатся, я не вижу смысла находиться… ну, настолько рядом. Посмотри на Тигнари и Сайно. Совместная жизнь — это новые проблемы. Запал как-то внезапно закончился — на горящее поле хлынул проливной дождь. Еще и пожарные подключились к тушению пожара. — Мы можем хоть раз все сделать правильно? Их взгляды встретились. Кавех выдохнул, окончательно обессилев, и обмяк на пол, устроившись на нем лежа. Иногда Аль-Хайтам выдаивал его досуха. Не оставлял и капли ресурсов на существование и осмысление происходящего. Опорожнял Кавеха как сосуд — переливал в себя или вовсе выплескивал хер пойми куда. — Ладно. Я не должен был решать твои проблемы, — откликнулся Аль-Хайтам. — Ты об этом не просил. Но мне захотелось помочь. В этом моя ошибка — я не учел твои желания. — Хвала макаронному монстру, ты обучаемый, — съязвил Кавех на остатках злобливой тяги. Почти установилась блаженная тишина, в которую можно было немного заземлиться. Погладить ковер, попялиться в потолок, подышать на счет. Но Аль-Хайтам не унимался. — Но я прошу тебя… Кавех, не готовый, но готовый продолжить перепалку, приподнялся на предплечьях. Аль-Хайтам слабо дернул уголком губ. И вот от этого у Кавеха дыхание сперло и испарились последние капли злости и усталости. — …прими, пожалуйста, мою помощь. Хотя бы пока не найдешь квартиру сам. Я не буду навязываться. — Что, даже не будешь заходить за солью каждый день? — вдруг хихикнул Кавех. Он представил эту картину. Если бы на его пороге появился Аль-Хайтам — невероятно горячий сосед сверху, которого он бы не знал, — это была бы катастрофа масштабов самого клишированного порно-сюжета. Кавех бы определенно попытался его заинтересовать и очаровать, а потом — кухня, кофе, неистовый секс на обеденном столе. Может, впоследствии и сам заглянул бы в гости, чтобы воспроизвести другой сценарий — с одной лишь огромной кроватью в спальне. Хотя кому Кавех врал: это все произошло бы с большей вероятностью, если бы они были знакомы. А они и знакомы. Вот только Аль-Хайтам почему-то не делал и намека на секс. Никогда не опускал руки ниже талии. Целовал только в губы (еще в щеки, нос и лоб). Даже спать начал в футболке! Кавех готов был выть от отчаяния. В конце концов ему было двадцать пять — возраст, когда секса хочется не двадцать четыре на семь, но все-таки хочется. А в последний раз он был у Кавеха почти полгода назад, да еще и такой, что лучше не вспоминать. В любом случае, разговор о том, когда они уже наконец поебутся, Кавех не заводил. Зачин всех серьезных разговоров был прерогативой Аль-Хайтама. — Даже за солью заходить не буду, — подтвердил Аль-Хайтам. — А мог бы, — намекнул Кавех. — Это значит, что ты больше не злишься и въедешь в квартиру? Кавех кивнул. Наполовину согласно, наполовину разочарованно. Райская птица щекотала хвостом клюв хищника, но тот явно не собирался ничего делать.

***

Кавех пошарил рукой рядом с собой и встрепенулся. Аль-Хайтама не было рядом, хотя за окном стояла глухая, беззвездная и темная из-за облачности ночь. Он сел в кровати. Глаза постепенно привыкали, и уже можно было различить размытые силуэты мебели. На прикроватной тумбочке красным огоньком мигал заряжающийся ноутбук. Точно, они вопреки привычке легли смотреть новый выпуск их любимого трукрайм-блогера в спальне, а не гостиной. И, видимо, Кавех уснул в процессе. Причем где-то в начале или середине, потому что не помнил, чем закончилась история Нэнси Брофи. Закутавшись в одеяло, Кавех поднялся с кровати и побрел на поиски пропавшего. Нашелся он в своей библиотеке — «вообще-то, это кабинет» — за чтением очередной книги. Кавех приземлился на пол рядом с креслом, в котором сидел Аль-Хайтам, и улегся щекой на его колено. — Ты чего проснулся? — Аль-Хайтам, не отрываясь от опуса Доминика Монсеррата о фараоне Эхнатоне, запустил пальцы ему в волосы, подушечками проминая затылок. Кавех это очень любил и почти растекся довольной лужей от первых же прикосновений. — А ты чего ушел? — вопросом на вопрос ответил Кавех, прикрыв глаза и подставляясь под чужую руку. Ему даже не нужна была кровать, чтобы заснуть прямо здесь — скрючившись в неудобной позе и с ногами Аль-Хайтама вместо подушки. Настолько было хорошо. — Не спится. И я решил не тревожить тебя. Еще бы проснулся от включенного света, а потом ворчал, что я тебя разбудил, — пояснил Аль-Хайтам и захлопнул книгу. — Да и читать в кровати мне не нравится. Здесь комфортнее. Кавех приоткрыл один глаз — узкая хитрая щелочка — и улыбнулся. В груди щемило от нежности. Аль-Хайтам часто, можно даже сказать, усердно заботился о нем. Словно поставил цель завалить его своей чуткостью и вниманием, перекрыть все плохое хорошим. Но редко в этой заботе признавался, не проговаривал ее словами. Каждый случай, когда с его языка все-таки срывалось что-то такое, Кавех бережно записывал в памяти. Потому что поступки поступками, но слова — ценнее во сто крат. — Тебя не отвлекать? — Кавех потерся щекой о колено на манер кота. — Пошли, уложу тебя обратно. Аль-Хайтам поднялся на ноги и протянул Кавеху руку. Его, все еще сонного и немного неуклюжего, слишком резко дернули вверх. Кавех качнулся, не удержав равновесие, и вцепился пальцами в плечи Аль-Хайтама. Одеяло с тихим шелестом соскользнуло на пол и улеглось полукругом. Они вдвоем уставились на него и замерли. Очередная дурацкая сцена из какого-нибудь ромкома. Ладони у Кавеха вспотели. Он чувствовал, как к мокрой коже неприятно липла ткань домашней футболки Аль-Хайтама. И решил, что хотя бы один такой момент нужно использовать правильно. Подался вперед и поймал губы Аль-Хайтама своими. Кавех помнил каждый их поцелуй — без исключений. Даже составлял топ лучших. Первое место, конечно же, занимал тот, который случился после извинений. Но нынешний вполне мог потеснить его на призовом пьедестале. Он был уютным — как возвращаться домой после невообразимо долгого дня в офисе, которому не видно конца-края. Очень теплый — от ладони на шее и второй на талии, от дыхания на щеке и губах. Слишком мягкий — без зубов и укусов, только ленивое, неторопливое скольжение языков. Такой, от которого не хотелось отрываться ни на секунду. Но они же не могли простоять так вечность. Аль-Хайтам будто прочитал его мысли: — Пошли в кровать. — Угу, — кивнул Кавех. И Аль-Хайтам увлек его за собой, держа за руку. Кавех глупо улыбнулся под нос, заметив забавную закономерность. Если Аль-Хайтам его куда-то вот так вел, это всегда заканчивалось хорошо. Рождество, по крайней мере, завершилось идеально. И еще несколько дней после — тоже. Сегодняшний не должен стать исключением. Сон сняло как рукой. Возвращение в кровать сработало абсолютно противоположным образом. Энергия била через край, и Кавех не стал ей пренебрегать. Утянул почти не сопротивляющегося Аль-Хайтама на себя и в новый поцелуй — такой же тягучий, как предыдущий, но неожиданно стремительно набирающий обороты. До сбитого горячего дыхания, до поджимающихся пальцев на ногах, до желания большего. Аль-Хайтам же держался целомудренно. Опирался на предплечье, сохраняя незначительную, но дистанцию между их телами, придерживал за талию поверх свитшота, а не под ним. Кавех был на грани — хотелось закричать во весь голос «да прекрати ломать комедию и хотя бы дотронься до меня нормально». Неожиданно эта мысль, кажется, просочилась и в голову Аль-Хайтама, потому что его пальцы скользнули под одежду, невесомо оглаживая небольшой кусочек кожи. И этого хватило, чтобы завестись сильнее. Кавех не думал, что настолько изголодался по сексуальной тактильности за время своего целибата. — Подожди, — выдохнул Аль-Хайтам, оторвавшись от его губ. — Ты просил не распускать руки. Кавех не считал, что способен на убийство. Но сейчас он был готов убить. Буквально. Кончик языка кололо праведное негодование, пока еще не обретшее вербальную форму, но уже рвущееся наружу. — Но ты ничего не говорил про свои руки. — В приглушенном свете ночников по обе стороны кровати зрачки Аль-Хайтама переливались, как колеблющаяся в последних солнечных лучах водная гладь. — Ты можешь их распустить. И не только их. Если хочешь, конечно. Кавех часто проморгался. Аль-Хайтам сейчас предлагал… трахнуть себя? Вот кто здесь был настоящим убийцей. — Ты… — Да, именно это я имею в виду, — Аль-Хайтам шумно сглотнул. — Только с одним условием. Ты возьмешь меня сзади, лицом в подушку. Кавех забыл, как дышать. Все силы его бренного тела были брошены на принятие происходящего. Не то чтобы он мыслил стереотипами — всякого навидался за жизнь, — просто Аль-Хайтам выглядел как человек, который трахает, а не которого. И уж тем более не лицом в подушку. Кавех судорожно вдохнул вместе со сжижившимся и потяжелевшим воздухом бьющее по всем рецепторам сразу понимание. Аль-Хайтам своим выбором показывал, что готов разрушить все стены, которые между ними остались. Да еще вот так решительно — как шар-клином, подвешенным на автокран. И это откликалось внутри гораздо сильнее, чем любые поцелуи, прикосновения, слова — вообще что угодно. Кавех облизал пересохшие губы. Глотку и, кажется, весь организм тоже высушило от жара, сравнимого только с горением дицианоацетилена — Аль-Хайтам рассказывал, что оно дает самую высокую известную температуру. — Подождешь?.. Мне нужно… — Кавех неопределенно мотнул головой в сторону двери, на что получил положительный кивок. Аль-Хайтам откатился в сторону, и Кавех пулей полетел в ванную. Наспех окатил лицо холодной водой, приводя себя в чувство, потому что было невыносимо от того, как все пылало. Вымыл руки и достал с полочки за зеркалом контейнер с линзами. Как он и предполагал неделями ранее, «жить рядом» очень быстро скатывалось в «жить вместе». Некоторые вещи Аль-Хайтама перекочевали в квартиру Кавеха и наоборот. И сейчас это было как нельзя кстати. Потому что Кавех не хотел упустить ни единой детали, пока он будет — блядские боги, неужели это реальность, а не сбой матрицы? — трахать Аль-Хайтама. Быстрыми отточенными движениями Кавех вставил линзы и сморгнул слабую резь от остатков дезинфицирующего раствора. Вот так было лучше — все вокруг приобрело поразительную резкость, которую он на дух не переносил в стенах дома. Но сегодня он был от нее в полнейшем восторге. Особенно в тот момент, когда по возвращении в спальню взгляд споткнулся об уже абсолютно голого — ждущего его — Аль-Хайтама. — Не терпится поскорее принять мой член? — бархатисто промурлыкал Кавех, забираясь на кровать и параллельно стягивая с себя свитшот. Аль-Хайтам не ответил. Вместо этого уткнулся лицом в подтащенную под грудь подушку и подобрал под себя колени, вскидывая бедра. Приглашая взять его. Кавех был готов скончаться уже на этом этапе. Пока покрывал короткими сухими поцелуями напряженный излет лопаток. Пока исследовал подушечками пальцев рельеф выпирающих позвонков. Пока повторял их путь языком. Пока вдумчиво изучал каждый миллиметр кожи. Каждый отклик Аль-Хайтама на прикосновения ощущался маленькой смертью. Раз — шуршание наволочки на подушке, которую слишком сильно стиснули в пальцах. Два — хриплое, сбивчивое, еле различимое дыхание. Три — слабая дрожь в ногах. Четыре — прогиб в пояснице глубже. Но этого было недостаточно. За каждой смертью следовало мгновенное воскрешение. Не хватало контрольного выстрела в голову, чтобы наверняка. Кавеху необходимо было видеть лицо Аль-Хайтама. Подтверждение тому, что он не один выгорает дотла, а потом возрождается фениксом — и так цикл за циклом. Вот только Аль-Хайтам поставил условие, очертил единственное — и самое отвратительное — правило: лицом в подушку. Кавех не мог его нарушить, иначе наверняка похерил бы возможность и они бы снова откатились к этапу бесконечных метаний. — Что же ты творишь со мной? — задал риторический вопрос Кавех, уткнувшись лбом между вздыбившихся лопаток. Кавех не ожидал ответа, но получил его. — Не знаю. Зато знаю, что ты ничего не делаешь со мной, — сдавленно пробормотал Аль-Хайтам, за что получил мстительный укус за загривок. Кавех планировал сделать что-то чуть позже. — Перевернись, — указал Кавех, зализав место укуса. — Не ко мне лицом, а ногами к изголовью. Не спрашивай зачем, просто так надо. Аль-Хайтам на удивление послушно выполнил просьбу. Кавех уселся на кровати, откинувшись спиной на изголовье, предварительно заложив его подушками. Подобрал ноги и потянул Аль-Хайтама за бедра на себя. Медленно провел ногтями по ягодицам, и на коже тут же расцвели розовые полосы — чувствительная. Кавех повторил движение — вверх, вниз, — и оттенок стал глубже, насыщеннее. Чистый восторг. Кавех заерзал, пристраиваясь поудобнее — чтобы ягодицы Аль-Хайтама были вровень с его лицом. — Ты это все спланировал или?.. — уточнил он. — Или, — просипел Аль-Хайтам, перебирая коленями по одеялу. — Но я ходил в душ, если ты об этом. — Чудно, — проурчал Кавех и вцепился пальцами в бедра, фиксируя Аль-Хайтама, чтобы он не отстранился, когда… Раскрытым языком Кавех прошелся вдоль одной из полос на левой ягодице. Аль-Хайтам действительно дернулся, но Кавех держал крепко. Проигнорировал стыдливое мычание и повторил то же самое с каждой из отметин от ногтей. А потом скользнул в ложбинку между ягодиц, даже не опускаясь ниже копчика. — Кавех! — протестующе воскликнул Аль-Хайтам. — Ты же сказал, что я могу распускать не только руки. — Я не… — Аль-Хайтам сорвался с фразы, когда Кавех отвел одну из ягодиц в сторону и обвел по кругу сжатое колечко мышц. — …это имел в виду. — То, что ты имел в виду, будет потом, — пообещал Кавех. — Когда ты будешь готов. Подожди немного. Кавех повернул голову в сторону. Вот он — бутылек с лубрикантом, который он заприметил, когда только вернулся из ванной, лежал на краю кровати. Чертовски трогательно, что Аль-Хайтам настолько позаботился о том, чтобы не приходилось надолго отвлекаться от процесса. Щелкнула крышка. Кавех выдавил холодный гель и растер его между пальцами, согревая. Хотел сделать все с максимальным комфортом — Аль-Хайтам его любил. И определенно заслуживал — за то, как покорно сдерживал свои порывы отодвинуться вниз по кровати от слишком уж интимных ласк и сменить слишком уж открытую позу. Что-то внутри утробно и довольно выло от того, насколько уязвимым Аль-Хайтам был сейчас под его руками и языком. Он действительно отдавал всего себя — фигурально и буквально. Кавех о таком даже не мечтал. Считал, что только он сам мог вот так открыться нараспашку. Но в итоге получил то, что получил. Аль-Хайтама, который крутил задницей перед его лицом, пока он медленно, подготавливающе вылизывал сфинктер и проминал его края кончиком указательного пальца. — Не тяни, — порывисто потребовал Аль-Хайтам. — Ну какой же ты, — в голосе Кавеха восхищение смешалось с раздражением. Кавех напоследок размашисто мазнул языком по ложбинке между ягодиц, от мошонки до копчика, и сильнее надавил пальцем на колечко мышц, проталкивая его внутрь на полфаланги. Кавех застонал сквозь закушенную губу, потому что было слишком туго. Как будто Аль-Хайтам был девственником. И только одной мысли об этом собственное возбуждение, ранее вытесненное полыхающим восторгом, выстрелило залпом пушечных ядер. — Расслабься, — Кавех ободряюще погладил его по бедру свободной рукой. И добавил относящееся не только к этому моменту: — Я не сделаю тебе больно. По движению лопаток угадывалось, что Аль-Хайтам размеренно задышал. Вдох — расправить крылья, выдох — сложить их обратно. Кавех подстраивал под них поступательные движения пальцев. С каждым следующим, оказавшимся внутри, заходился все большим восторгом. На третьем собственное терпение затрещало по швам. С вульгарным хлюпом и первым — блядская музыка для ушей — стоном Аль-Хайтама, Кавех вытащил пальцы и поднялся на колени. Спустил штаны до середины бедра — снимать их полностью равнялось пустой трате времени — и пристроился сзади. Надавил ладонью на поясницу, собирая подушечками пальцев выступившую на ней испарину и понукая прогнуться сильнее. Облизал взглядом снизу вверх спину, отмечая — чертов мать его — пятнистый румянец, стекающий с шеи на плечи. А потом Кавеха закоротило. Системный сбой, код ошибки 29: «Это устройство отключено, так как встроенное ПО устройства не предоставило необходимые ресурсы». Синий экран смерти, где вместо расшифровки неполадок — зажмурившийся и кусающий подушку Аль-Хайтам в отражении зеркала на одной из створок шкафа напротив изножья кровати. Кавех снова забыл, как дышать. Воздух в легкие затолкало просяще зовущее Аль-Хайтама: — Кавех… — Я здесь, — спохватился он. — Здесь, здесь, здесь. На автомате, не глядя, нащупал отброшенный флакон со смазкой, размазал ее по своему налившемуся кровью члену и прижался головкой ко входу. Аль-Хайтам, явно измученный ожиданием, подался навстречу, притираясь задницей к чужому стояку. Все в нем — сбивчивые тяжелые вздохи, подрагивание ног, налившийся цветом румянец — говорило, кричало, билось в агонии мольбы получить больше. Кавех почти лег на Аль-Хайтама сверху, уперся одной рукой слева от его головы, а второй придерживал член, постепенно толкаясь внутрь. И все это время — неотрывно смотрел в зеркало. Аль-Хайтам скривился и зашипел сквозь зубы. Слишком узко. — Прости-прости-прости, — заполошно шептал Кавех, усеивая успокаивающим поцелуями все, до чего дотягивался. Спина, плечи, шея, волосы — повторял по кругу. — Потерпи немного, пожалуйста. Ты такой узкий. И горячий. Невозможный. Кавех, правда, не мог. Сдерживать и сдерживаться — бурю эмоций и желаний внутри и себя. И не стал: качнул бедрами вперед, загоняя член в горячее нутро до основания одним движением. Аль-Хайтам взвыл, вскинув голову от подушки. Кавеха перетряхнуло резкой вспышкой боли, словно это он сейчас находился под не самым благоразумным партнером в своем же лице. И это не было фантомное ощущение — додуманное, вытащенное из недр памяти. Он только что поймал отзвук, отражение ощущений Аль-Хайтама. Кавех пораженно замер. От возведенных ранее стен не осталось и следа — ни поломанных кирпичей, ни бетонной крошки, ничего. Между ними не осталось даже пустого пространства, они соприкасались чувствами, как и должны были все родственные души. Спустя столько времени и неудачных попыток пробиться к Аль-Хайтаму. Но Кавех не успел насладиться открытием, потому что шок быстро сменила вина. Первое, о чем «рассказал» Аль-Хайтам — это боль. Которую ему причинил Кавех. Тот самый, что обещал этого не делать. Видимо, чувство вины оказалось настолько сильным, что затронуло и Аль-Хайтама, потому что он сказал: — Все в порядке. Только не двигайся. Надо привыкнуть. — Да, конечно. Все, что ты попросишь. Прости, — протараторил Кавех и прижался долгим поцелуем к его плечу. Свободной рукой он скользнул по боку Аль-Хайтама, вниз по прессу и наконец обхватил пальцами его член, склизкий на головке от выступившего предэякулята. С оттяжкой провел по нему плотным кольцом, отвлекая от вызванного самим же дискомфорта. Аль-Хайтам трепыхнулся под ним и простонал с нажимом скомканное «еще». Кто Кавех такой, чтобы ему отказывать. В какой-то момент — Кавех и не заметил — Аль-Хайтам начал двигаться на члене сам, выверяя каждое покачивание бедрами. Кавех не спешил подключаться — давал время приноровиться, найти наиболее удобный угол — и продолжал неспешно надрачивать его член, не доводя до грани. Аль-Хайтам со всей его чувствительностью, которая, как Кавех догадывался, распространялась не только на соски и кожу, вряд ли бы пережил секс поверх оргазма. — Давай, — наконец дал отмашку Аль-Хайтам. Кавех оттолкнулся от кровати и выпрямился. Обхватил бедра Аль-Хайтама и пробно толкнулся своими, прислушиваясь к ощущениям. Вдруг снова получится поймать сигнал — на этот раз более приятный, нужный. Но единственное, чем можно было довольствоваться, — лицо Аль-Хайтама все в том же отражении. Тем, как раскраснелись от удовольствия его щеки. Как взмокшие волосы налипли на лоб, собравшись в витиеватые узоры. Как распахивался его рот в беззвучном «о», когда Кавех входил на всю длину. И снова из недр забил фонтан восторга. Словно Аль-Хайтам был достоин только такой реакции — и никакой другой. Ритм ускорялся, а вместе с ним нарастала и громкость Аль-Хайтама. Беззвучные вздохи перетекли в сдавленное, будто запретное мычание, а то сорвалось в бесстыдные стоны. Кавех отставал, лишь шумно дышал, старательно втрахивая Аль-Хайтама в смятое одеяло и выжимая из его голосовых связок максимум. Был ли у них предел возможностей? Кавех собирался проверить. Слишком многого хотелось. Слишком много чувствовалось. Кавех поймал момент прострации, потерялся в обилии впечатлений и прикрыл глаза, силясь сфокусироваться хоть на чем-то одном. На ком-то одном. У ощущений вдруг словно подкрутили тумблер, даже вывернули его на несколько оборотов, несмотря на наличие ограничителей. Их количество росло в геометрической прогрессии. Они скреблись внутри острыми когтями, но совсем не болезненно. Это доставляло Удовольствие — именно с большой буквы. Концентрированное, приторное, едкое. Оно рвалось наружу от переизбытка, но все равно умещалось внутри. Кавех упал грудью на спину Аль-Хайтама. Колени того подкосились, и они вместе рухнули на кровать слитным комком, деля пополам жар разгоряченных тел и оргазм, пронесшийся яркой вспышкой по внутренней стороне век и покалывающей судорогой в теле. — Ты был прав, — прохрипел Кавех, не успев отдышаться. Аль-Хайтам, жмурящийся, чуть повернул голову в его сторону, показывая, что ждет продолжения. Кавех его незамедлительно озвучил: — Слишком хорошо. Как никогда и ни с кем. И так пиздецки правильно. Аль-Хайтам что-то согласно промычал, и Кавех потерся носом о нежное местечко за ухом, все мокрое от пота. Цапнул зубами за мочку, урвав полустон-полухрип, и звонко чмокнул в острый угол челюсти. — Хочу поцеловать тебя, — доверительно сообщил он. — Но сначала… Кавех подхватил Аль-Хайтама одной рукой поперек груди и потянул назад, откидываясь спиной на подушки. Его член, не успевший обмякнуть после оргазма, все еще находился внутри Аль-Хайтама, и тот негромко вскрикнул, по инерции насадившись на него всем своим весом. Как Кавех и думал: гиперстимуляция при такой чувствительности — критична. Он придержал Аль-Хайтама еще и за бедро во избежание резких движений. Потянулся губами к уху, чтобы сказать: — Посмотри, как ты чудесно выглядишь. — Кавех скосил взгляд, чтобы убедиться, что Аль-Хайтам действительно смотрит. — Как мы чудесно смотримся. Вместе. Жаль, что они не были героями «Черного зеркала»: той серии, где у людей были глазные импланты, позволяющие записывать и пересматривать события из жизни. Кавех бы возвращался к этому моменту бесконечное количество раз. Не столько из-за красоты, столько из-за того, что… Вау. В нем все еще вибрировало испытанное Аль-Хайтамом удовольствие. И это было не просто «чудесно». Это было потрясающе-невероятно-великолепно-неужели-блядь. — Просто помолчи, — почти прохныкал — о, блядские боги, он еще и так умел — Аль-Хайтам. — С прошлого раза я думал, тебе нравятся грязные разговорчики, — закусил губу Кавех, цепко вглядываясь в отражение Аль-Хайтама. Но тот, как назло, отвернулся, спрятав лицо в своем плече и за растрепавшимися волосами. — Для меня это сейчас… слишком, — пробормотал он. — Ладно. Больше ни слова. Кавех помог Аль-Хайтаму осторожно перебраться с себя на кровать и загреб его рукой в объятия, прежде чем прижаться к его губам долгим поцелуем, ощущавшимся как возвращение домой уже не после долгого рабочего дня, а после многомесячного кругосветного путешествия.

***

Аль-Хайтам со стоном перекатился со спины на бок. Кавех сидел на краю кровати с его стороны, смотрел сочувствующе и виновато — знал, что он испытывал в данный момент. — Доброе утро. — Не назвал бы его добрым, — недовольно поправил Аль-Хайтам, натянув одеяло повыше и зарывшись в него носом. Он был похож на ребенка, который столкнулся с действительно неприятными последствиями от болезни и обозлился на все сущее из-за неприятия и тяжести своего состояния. И это было невероятно мило, если бы не один факт. Виновата была не какая-то болезнь, а Кавех и его спонтанная нетерпеливость. Хотя такая ли спонтанная? На минуточку: полугодичное воздержание в двадцать пять — это пиздец. А уж когда твоя родственная душа, прекрасная, как тысячи рассветов и закатов, предлагает себя — пиздец в степени бесконечность. Впрочем, как Кавех себя ни убеждал, чувство вины слабее не становилось. — Может, я попробую сделать его чуть лучше? — вкрадчиво уточнил Кавех. Аль-Хайтам смерил его хмурым, невпечатленным взглядом. Кавех улыбнулся двусмысленности брошенной фразы и тряхнул головой. — Ты не подумай, никаких непотребств! — Ты сам одно большое непотребство, — закатил глаза Аль-Хайтам. И в подтверждение своих слов освободил руку из одеяльного плена и поддел ногтями штангу в соске Кавеха. Теперь ведь можно было ходить без одежды. — Буду считать это комплиментом, — самодовольно фыркнул Кавех. — Но я, правда, ничего такого не имел в виду. Просто я встал пораньше, сходил в аптеку, приготовил завтрак. Поставим тебя на ноги в два счета. — Так говоришь, будто я умираю, — буркнул Аль-Хайтам. — Скорее похоже на то, будто ты впервые побывал в пассивной позиции и нуждаешься в заботе. Кавех осекся под красноречивым взглядом, так и говорившим «да неужели?». О, нет. Ночью он не ошибся, когда подумал, что Аль-Хайтам еще ни разу. И сейчас это не заводило, наоборот, пугало до трясучки, до нервного ступора. — Мы не будем об этом говорить, — недобро сверкнул глазами Аль-Хайтам. — Но… — Не сейчас. Кавех поджал губы и кивнул. Сомнений быть не могло: они, правда, поговорят — просто позже. А пока оставалось только усмирить бурю временного непонимания. Ее сняло как рукой, когда Аль-Хайтам похлопал рядом с собой, приглашая лечь, а потом прижал к себе, зарывшись носом в волосы на затылке, и мерно, спокойно задышал. — Завтрак и все остальное подождет, — сказал он негромко. И, наверное, вот так ощущалась их любовь. Не приторной сладостью скрипящего на зубах сахара, как у Тигнари и Сайно, а горечью черного шоколада с цукатами. Интересно.

***

— Да-да, как обычно в семь, — сказал в зажатый между ухом и плечом телефон Кавех, пока собирал вещи с рабочего стола. — Как раз уже собираюсь и выхожу из офиса. Захватить что-нибудь по пути? У тебя ведь наверняка в холодильнике девственная чистота. — Ничего не нужно, — мягко рассмеялся Аль-Хайтам в трубку, отчего мурашки растеклись от шеи вниз по позвоночнику. Так происходило каждый раз, хотя, наверное, можно было и привыкнуть за столько месяцев. — Жду тебя. — А что, ты уже дома? Боги, да как ты вообще работаешь? — возмутился Кавех. — Неплохо, если верить последним месячным отчетам. — Ты же понял, что я не об этом. — Разумеется. Но ты не переживай, подрастешь и тоже сможешь строить рабочий график, как тебе вздумается. — Ой, да иди ты, — беззлобно послал Кавех Аль-Хайтама. — Слышать тебя больше не могу. Пока. Кнопка сброса звонка оборвала очередную трель смеха. Кавех с дурацкой улыбкой на лице запихнул телефон в карман, еще раз проверил, не забыл ли чего-то, и, закинув рюкзак на плечо, побрел к лифту. Внутри нарастало предвкушение, какое он испытывал будучи школьником: за окном вовсю раскидывалось теплом и зеленью почти июльское лето, а он сидел на задней парте на последнем уроке в учебном году и ждал-ждал-ждал, когда можно будет выбежать на улицу и с упоением вдыхать полной грудью пряный от свободы воздух. И впереди у него было два месяца каникул, наполненных приключениями и головокружительными открытиями. В реальности же за окном лето только-только подкрадывалось, июнь лишь дышал в спину маю. И никакого отдыха не предвиделось, потому что рабочий отпуск светил Кавеху в лучшем случае ближе к концу года. И все равно резвым зайчиком-попрыгунчиком внутри скакало предчувствие чего-то. Амплитуда прыжков-отскоков увеличивалась с каждым лестничным пролетом до первого этажа. И достигла максимальной отметки, когда Кавех, выйдя из дверей офисного здания, увидел Аль-Хайтама. Тот стоял, облокотившись на дверцу пассажирского сидения своей машины, и смотрел прямо на него. Ступенька, еще одна, третья. Затем шаг, второй, другой. — Привет. От голоса Аль-Хайтама — тихого, вкрадчивого, нежного — внутри все успокоилось. Ни единого движения или колыхания — замерший в бесконечности оазис, где всегда хорошо. — Ты однажды сказал, — осторожно продолжил Аль-Хайтам, — что мы ничего не делали правильно. Кавех как-то механически кивнул, на автомате давал понять, что слушает дальше и не будет перебивать. Аль-Хайтам отвернулся к опущенному стеклу авто и выудил с сиденья лилию. Любимый цветок Кавеха. Еще и редкого красного цвета. — Давай попробуем сначала и правильно? Аль-Хайтам протянул ему лилию и робко улыбнулся. — Меня зовут Аль-Хайтам. Я твоя родственная душа и вроде как влюблен в тебя. Сходишь со мной на свидание? Красивый и благородный хищник и редкая райская птица, наконец, действительно были вместе.