liqueur

В замке много чего, что можно поделать, например, учиться или веселиться. Дазай и Федор обучались по королевской программе: фехтованию, музыке и чертовой верховой езде. Достоевский был готов поставить на кон все, вытерпеть все, потому что ни сольфеджио ни монотонные лекции о том, что он уже читал, не создавали ему трудностей, но. Но одна верховая езда ему не давалась. Это было тяжелее чем десятилетний план с целью того, что перевернуть все королевство с ног на голову. Для дазая проблема во время учебы была иной — все его пальцы были постоянно в крови на протяжении долгого времени: то ли он неправильно писал, то ли неправильно читал. Извините, конечно, а где я должен был получить приличное образование до этого? Теперь осаму пишет чуть лучше, ведь свежих полосок на пальцах и руках от указки наставника в несколько раз меньше. Дазай покидает дворец каждый раз как на парад — с иголочки. Его костюм темно-коричневый, рубашка заправлена в брюки, перчатки кожаные, а волосы красиво уложены, обнажая одно ухо. Чем не повод — верховая езда — показать себя во всей красе? У Достоевского же такого прихорашивания не было — все просто и со вкусом. Верховая езда Дазая с первого дня давалась легко в отличии от брата, но каждый раз (когда он видит брата) как в первый раз, так он скручивается пополам, хлопает себя по коленке и громко смеется — за такой громкий смех он может получить наказание от наставника, но грех перед богом не подшутить над Федором! «Ваше Высочество, могу я принести вам табуретку?» — говорит дазай, не переставая смеяться; он довольно весело вскакивает на прекрасного коня, дергает вожжи и поворачивается к Достоевскому. «О, Дос-кун, ты снова будешь позади меня». Он встал на дыбы, а затем, улыбаясь и махнув рукой своему брату, Дазай поскакал вперед, огибая озеро и въезжая на тропу, ведущую к лесу. Шутки про стулья (или лестницы) уже стали обыденностью; Достоевскому пятнадцать, и он неуклонно растет в росте, хотя разница между ним и Дазаем вполне очевидна. На самом деле, он бы не обратил на это никакого внимания, если бы шутки по этому поводу не звучали регулярно. Это всегда было проблемой: перекинуть свою ногу и не застрять, не повиснуть на животе, пока несчастный конь должен был встать прямо. Нет ничего плохого в этом, ты никогда не будешь во всем идеальным с первого раза: у Дазая все руки в следах от линейки и указки и это позорнее не самого элегантного сидения на лошади. В любом случае, вести лошадь намного легче. Федор перешел в галоп практически сразу, делая одолжение ожидающей лошади. Федор догоняет Дазая сразу за озером, переходя на небольшую рысь. Сигма, походу, составил им компанию только однажды, после того как демонстративно развернулся. Федору и Дазаю оно и к лучшему: здесь никто не мешает начинать мелкие войны. «Дазай-кун, мне потребовалось 4 минуты, чтобы тебя догнать» — это действительно было соревнованием, в котором Достоевский, честно говоря, проигрывает больше раза, но с каждым разом он сокращает этот пробел. Когда-то этих минут было одиннадцать. «Думаю, можно предположить, что встреча прошла намного быстрее, чем планировалось. Может быть, когда-нибудь я начну раньше тебя». Но сначала им нужно закончить, наверстать упущенные четыре минуты. Это уже дело принципа, стиль жизни — стараться оставлять Дазая позади во всех аспектах, даже в самых незначительных. На самом деле дазай просто позволяет себя догнать, специально снижая скорость после того, как он заметно оторвался. Тут нужно правильно понимать — ему просто скучно быть все время победителем. Осаму смотрит на Федора и улыбается. На коне он выглядит уверенно, не то что его брат. «Дос-кун, ты собираешься меня опять обогнать или мы будем болтать как дети Его Величества?» Конечно же нет. Федор поехал вперед. Дазай будто расцвел от того, что они будут снова соревноваться. Это позволяет ему быть обогнанным. Волосы Дазая были полностью растрепаны ветром, он просто зря их укладывал. Если бы их учитель видел бы, как они скачут в галопе, он бы оставил им новые полосы на бедрах, поскольку это опасно. Осаму смотрит на спину Достоевского пока в ушах еще не засвистело. Уже все засветилось! Как чудесно иногда проигрывать всего на минуту, чтобы на более широкой дороге снова обогнать брата и даже помахать рукой спереди. Дазай набрал скорость, наклоняя туловище вперед; даже его лицо сосредоточено. Он ускакал далеко вперед галопом, нагибаясь в лесистых местах — даже в поле. Там он даже позволил себе разглядывать территорию вокруг — как здесь живописно! Достоевский слегка вздохнул через нос: как будто у него был хотя бы крошечный шанс обогнать Дазая. Наверное, они по своей природе скачут на банальном азарте, игнорируя отсутствие опыта и правила, существующие даже для них. Интересно, есть к чему стремиться и что полировать. Федор молча засчитывает победу Дазаю: нет смысла мучить коня и себя, когда результат уже определен. Он позволил своему брату сиять. Принц Дазай почти так же популярен, как наследный принц Сигма. Личная неприличность Федора сейчас только на руку, рано еще показываться на публике со своим несовершенством. Дазай бежит медленнее по улицам города на лошади, машет барышням и наклоняет голову в ответ. Конечно, все здесь его знают, он молодой принц, хотя и не наследный принц. Дазаю нравится быть принцем, возможно, он не взял бы корону по своей воле, но Достоевский лучший из возможных соперник. Вышел большой крюк к дороге, и дазай наконец остановился у дворца. Слуги тотчас же вышли, чтобы увести лошадь и отвести ее в конюшню — накормить, напоить. Осаму оглядывается, Достоевского еще даже близко нет, и поэтому он с удовольствием спрыгивает с коня, почти даже не падает — слуга успевает удержать его за локоть, и Дазай сердечно поблагодарил его. По какой-то причине у него всегда были проблемы с обеими ногами после езды. В конце концов, Осаму весело входит во дворец, а затем идет в свои покои — ему нужно принять ванну. Но дазай смотрит на соседнюю дверь, улыбается про себя до ушей и идет в покои Федора. Двери во дворце не закрываются, поскольку везде охрана и в этом нет нужды, а для федора это сплошная головная боль, потому что Дазай постоянно самовольно приходит к нему. Дазай закрывает за собой высокую дверь, уверенно идет дальше и грохнулся на кровать брата, также придвигает к себе книгу — лучше бы на нее не смотреть, она полна скуки. Когда Федор прибыл во дворец, у него увели лошадь. Кто-то из старших начинает отчитывать, мол, лошади любят бегать, но делать это стоит в особых местах: а вдруг в городе кого-нибудь убьешь? Достоевский снова кивает в скромном извинении: я не могу оставить брата одного, он отвечает, и на этом он окончил. Дазай тоже не собирается оставлять его в покое. Достоевский на ходу снимает перчатки, чувствуя запах кожи перчаток на руках и легкую животную пахучесть от тела. Он просит прислугу приготовить ему ванную (Достоевский любит оттачивать навыки учтивой беседы на прислуге), открывая дверь в свои личные покои обеими руками. И первое, что он видит, это Дазай, который все еще одет в уличную одежду. Он лежит на чужой кровати с расставленными руками. «Дазай-кун, побойся бога; это грех трогать грязными руками страницы книг». Дазай, однако, резко поворачивается, вскакивает на кровать и садится прямо, многозначительно переворачивая страницу. «Как ты можешь это читать?» — искренне интересуясь, ибо он действительно не понимает, что за хрень в голове у Достоевского, если он так отчаянно верит в Бога. Бог? Какой еще бог? Если таковой и есть, то эта книга создана не по его слову, Дазай в этом уверен. Федор прислоняется к дверному проёму и, глядя на Дазая, осознает, что бездуховности в нем гораздо больше, с учётом хотя бы обуви на одеяле. Книга в толстом переплете кое-как уцелеет. Он встает с кровати и идет за Федором, по дороге подбирая еще одну книгу — эта лежала в стопке общих книг. Ух ты! Шекспир! Дазай уже читал его. Осаму засверкал и сел на мраморную поверхность у раковины, открывая книгу. Эта тяга к смерти у дазая, по мнению Федора, нездоровая и странная, и Достоевский лишь слегка улыбается на это: однажды он обязательно исполнит это желание, но не сейчас, когда смерть дазая от великой скуки ускорит его личную. Дазая постоянно вокруг, он мелькает перед глазами, звенит в ушах и идет в ванную как хвост. Его присутствие стало обыкновенным, практически постоянным. «Дос-кун, как ты думаешь, какая-нибудь дама захочет умереть со мной, как Офелия с Гамлетом? Или нет. Постой, постой, они вместе умерли от яда, не так ли? Ой, ха-ха, нет. Это были Ромео и Джульетта!» он закидывает ногу на ногу и смотрит на Федора потемневшими глазами, прищурившись. «Не думаю, что кто-то захотел бы оказаться на месте Офелии, — со всей задумчивостью отвечает Федор, натягивая рубашку через голову. — Можно просто пообещать девушке любовь до гроба, как в книге. Только не говори ей, как скоро ее зарежут». Дазай смотрит через плечо на себя в зеркало, пытается поправить прическу — какое гнездо на голове! Горничная, которая только что принесла свежее полотенце для Достоевского, молча посмотрела на Осаму — в этих глазах можно увидеть удивление, но Дазай просто улыбнулся ей. Ничего страшного в том, что он здесь сидит, ведь это его неродной брат, тоже парень, ему нечего стыдиться. Служанка берет все вещи сразу, стыдливо опустив глаза. Для ее статуса это нормальные вещи: не смотреть на царскую семью, будь они парадно одеты или вообще без одежды. Достоевский просит ее поменять постель в его комнате: там уличная собака испачкала их глиной. Дазай без раздумий смотрит на Достоевского. Он знает, что его не выгонят за дверь, а если бы и выгнали, то он бы не ушел, так что его брат, видимо, это уже понял. Дверь закрылась с тихим скрипом, Федор и Дазай остались одни. Достоевский пробует воду локтем, проверяя температуру, а потом делает это ногой. Немного горячее, чем нужно, особенно когда он полностью погружается в воду. «Фе-едор, — называет Дазай своего брата по имени, нарушая личные границы одними только словами, — как вода?» Федор не удивился бы, если бы его брат прямо сейчас опустил руку по локоть в воду; Было бы не хуже, если бы Дазай добавил к маслам и морской соли, условно говоря, фен — они оба знают, что он этого не сделает. Не сейчас. Только если он сам не в воде. Достоевский ныряет в воду с головой. Дазай долго смотрит на книгу, потом снова ее открывает. Он быстрым шагом идет к брату, смотрит вниз — смотрит на лицо Федора в воде. Дазай задается вопросом, умеет ли он плавать. Однако он не будет спрашивать об этом. Осаму посмотрел на страницы. странно, о боже, в какой интересный момент осаму открыл книгу! он откашливается; он знает, что Федор все еще слышит его, даже отдаленно. «Зачем тебе плодить грешников? Я сам безразлично честен, но все же я мог бы обвинить себя в таких вещах, что лучше бы моя мать не рожала меня… — Дазай ходит по ванной кругами, держа книгу одной рукой, жестикулируя другой. — Я очень гордый, мстительный, честолюбивый, у меня больше обид, чем мыслей, чтобы выразить их, воображение, чтобы придать им форму, или время, чтобы действовать. Что должны такие люди, как я, ползая между землей и небом? Мы все сущие лжецы, никому из нас не верьте». дазай хитро улыбнулся, затем садится на край ванны и бросает книгу на пол — с ней ничего не случится. «О, фёдор, как ты относишься к просвещению? Эпоха просвещения . Я думаю, ты не любишь такие книги, там бога не особо уважают», — Осаму сползает ниже, прямо на колени, смотря на Достоевского. Сам он только недавно узнал о разных эпохах. Дазай кладет руки на бортики и опускает на них голову: " Как ты думаешь, я принадлежу аду?» У дазая есть вопросы только ради самих вопросов; Достоевский отвечает только ради ответов, избегая неловкой тишины между ними, потому что они никогда не молчали, переговариваясь друг с другом даже в разговорах с незнакомыми людьми. Это было видно по косвенным вопросам, жестам, брошенным книгам и слухам. Федор не смотрит брату в глаза, достаточно увидеть его улыбку краем глаза, чтобы он вообще предпочел закрыть глаза. Засыпать в горячей воде не страшно: ему просто не дадут потерять свое сознание. Потому что Дазай не может закрыть свой ебаный рот. Федор с тоской и сожалением смотрит на лежащую на полу книгу: лучше бы дазай беспокоился не об Аде, а о страницах, которые волнами сомнутся от сырости. «Можно сколько угодно отрекаться от бога, результат всегда один. Ты сгоришь, я сгорю». «Почему же ты сгоришь? Ты весь такой святой, преданный неизвестному человеку, которого даже в глаза не видел», — откровенно усмехается он и хитро щурит глаза. «Что ты действительно думаешь сделать против воли Бога?» Федор на многое может ответить: что в аду гореть ему не за дурные мысли перед богом, а за будущее перед своими кровными родственниками. Это могло бы превратиться в разговор о приоритетах, но Достоевский давно все решил сам для себя. Он сутулится, все сильнее погружаясь в горячую воду; ад гораздо жарче, его душа покроется уродливыми волдырями. Дазаю не нужно знать об этом. Их двоих все равно готовят заранее. Однако недооценивать Дазая не стоило — он быстро начинает раздеваться, совершенно не чувствуя при этом ни капли стыда (или отвращения). Достоевский смотрит на Дазая с легким разочарованием: он мог бы сделать это сразу, не теряя времени до ухода горничной, а теперь освещенную ванну заслоняют книга на полу и куча одежды. Ебаный подросток. Ничего страшного, если они будут сидеть вместе в воде, к тому же понимание Дазаем личных границ полностью отсутствует. Он развязывает бинты на руках — руки уродливы, но кто обращает на это внимание? Дазай Осаму просто влюблен в жизнь! Руки — прямое доказательство. Он сидит с другой стороны ванны, расталкивая ноги Достоевского — жарко, черт возьми! Кожа неприятно пощипывает, но он к этому быстро привык. «Тесно», — жалуется Достоевский, хотя он несерьезен, но подтягивает к себе колени: они поднялись над водой и замерзли, поэтому Достоевский полил их водой. Горячая вода теперь более привычна, чем обыкновенная комнатная температура. Он не в первый раз видел руки дазая: некрасивые и с отчетливыми шрамами — где-то совсем свежие — а также очень много следов наказаний. Достоевский уже знает об этом, его спина точно также в шрамах. Самый бесполезный метод; только псов можно напугать этим. «Итак, брат, стоит ли мне позвать служанку, чтобы она потерла тебе спину?» — спрашивает Федор. Осаму прячет руки под воду, подтягивает колени ближе и опускает на них голову. Он стал похожим на растрепанного и мокрого щенка. Они теперь скучают по своим матерям: они голову вымоют и спину потрут, а не какая-то горничная. Дазай машет рукой, не говоря ни слова, но добавляет следующее: «Хотя, знаешь, я думал, что будь ты в аду, то, по крайней мере, там не будет так скучно». Но тут дазай резко замирает, смотрит на Достоевского в немом вопросе и слушает. Раз, два, три… блядь! Шаги наставника он слышит уже за километр, а потом слышит их прямо за дверью. Живот осаму скосило, душа ушла в пятки — так было всегда, Дазай боится боли и наказания. А ожидание этого еще хуже. «Я разочарован вашим поведением. Имеют ли право два королевских сына находиться друг перед другом в таком виде? Ваши Высочества, я буду ждать вас двоих за дверью. Не заставляйте меня ждать и говорить Его Величеству, чтобы решить эту крайне противную проблему». Дверь закрывается. Возможно, наставник искал их, чтобы сделать выговор из-за гонки по городу, а тут такое. Дазай несколько секунд молча смотрит на закрытую дверь, а потом поворачивается к Федору и капризно хнычет, запрокидывая голову. Нет, смерть — это определенно выход. «Когда я стану королем, я обязательно его казню», — тихо ворчит Осаму. Королем он не станет, он уверен на все сто, но это как раз очередной повод выразить ненависть к наставнику, и очередной повод обидеть федора. Бить брата — это святое. Не вините его за это. Достоевский не смотрит в сторону двери: он чувствует раздражение наставника. Федор опускается ниже, касаясь своими коленями дазая, пуская пузыри через нос в воду. Задрало. Это не должно [должно] касаться его [наставника] никак, это не входит в его обязанности [это лишь часть его обязанностей]. Королю все равно, чем занимаются его потомки, лишь бы они не позорились прилюдно — он [царь] такой же, если не хуже [трижды обрюхатил женщин, из них два в один и тот же промежуток времени]. «Ты этого не сделаешь», — Федор отрицает планы дазая, но, в целом, соглашается с ним. «Во в знак твоей привилегии, как моему драгоценного брата, я дам тебе возможность лично подписать указ о его казни». И тут из ванны выпрыгивает дазай, берет полотенце Федора и, полностью завернувшись в него, машет Федору рукой и исчезает за дверью. Да, он знает, если наставник увидит его таким, будет только хуже. Но дазай всегда должен хорошо выглядеть! (или он просто собирается убежать?) Достоевский молча позволяет себе перевести дух и снова погрузиться под воду. Он считает до пяти, затем выходит и надевает одежду на мокрое тело. Это было неприятно, но ничто по сравнению с тем, что его ждало сейчас.