Утки-мандаринки

Золотой талисман впечатался в лоб, обжигая ледяную кожу мертвеца раскаленным тавром. Тонкая струйка дыма поднялась над горящими багровым светом иероглифами. Лютый мертвец рванулся в заскрежетавших цепях, раскачивая вогнанные в землю стальные столбы, но вырваться так и не смог. Постепенно судорога прошла. Тело, облаченное в грязные лохмотья некогда добротного костюма, обессиленно повисло на цепях. — Унялся? — спросил негромкий голос из полутени каменной залы. Его обладатель был отделен от места экзекуции железной решеткой и расслабленно восседал в кресле из мореного дуба, совсем не под стать зловещей арене. Мертвец не ответил. Не ответил и человек в одеждах заклинателя без клановых признаков, что стоял рядом с ним и один за другим наносил на него талисманы. Вместо этого заклинатель приблизился к мертвецу и извлек из-за пазухи еще один золотистый лоскут с киноварными символами. Он с размаху впечатал его прямо в открытую грудь мертвеца, рядом с багряной расщелиной — шрамом от пробившего насквозь меча. Новая волна дрожи прошла через не-мертвое тело. Затем заклинатель поднял с земли деревянный ящичек и извлек из него молоток и два тонких гвоздя — почти две иглы, сверкнувших в полутьме круглыми шляпками. — Не беспокойся, — голос из темноты звучал мягко, почти нежно. — Больно не будет, дражайший А-Яо. Ты уже мертв. Первый гвоздь, загнанный в череп одним ударом, прошел без помех. Но приставить второй к нужному месту оказалось уже сложнее — почувствовав, что именно с ним делают, Мэн Яо низко зарычал и яростно тряхнул головой. Даже не чувствуя боли, мертвец ощущал, как кости его черепа пробивают, а острый предмет ввинчивается в мозг. — Впечатляюще, — искренне рассмеялся голос из-за железной решетки. — Ты укутан в талисманы могущественного заклинателя, как колбаса в промасленную бумагу. Другой бы уже вспыхнул спичкой и истлел, а ты все еще держишься… Замечательно, просто замечательно. Молчаливый заклинатель одной рукой обхватил шею Мэн Яо и резко притиснул его растрепанную голову к своему плечу. Мертвец, даже подавленный талисманами, мгновенно раскрыл рот и сжал зубы на плече своего палача, разрывая грубую ткань его верхней одежды и впиваясь в кожу. Воспользовавшись этим, заклинатель приставил к голове мертвеца гвоздь и ударил по шляпке молотком. Мэн Яо мгновенно обмяк, из его рта вывалился кусок плоти, которую он только что выгрыз, и сухо шлепнулся о разбитые каменные плиты под ногами. Молчаливый заклинатель склонился, подхватил кусок и приложил его к тому месту, из которого тот был выдран. Зажимая рану ладонью, заклинатель обернулся к человеку за решеткой. — Освободите его, пожалуйста, — взмахнул веером господин за решеткой. Заклинатель повиновался. Через время тяжелые цепи со звоном грянули наземь, а пошатнувшийся Мэн Яо упал на колени. Единственная рука безвольно повисла, голова опустилась на грудь. Волосы, сбитые в колтуны и растрепанные, упали на лицо, сплошь испещренное вздувшимися черными венами, с отстающей от скул кожей и множеством рваных ран. — А-Яо, — позвал вкрадчивый голос из-за решетки. — Встань. Пошатнувшись, мертвец попытался выпрямиться, но из-за отсутствия одной руки потерял равновесие и завалился на пол. — Какой неуклюжий. Вставай! Гвозди, загнанные в череп, заставили повиноваться. Оперевшись на единственную целую руку, Мэн Яо встал на колени, потом выставил вперед одну ногу, оттолкнулся от земли ладонью и, снова покачнувшись, все же встал прямо. При этом его шатало, как пьяного, и тело — тело, напоминавшее растерзанную собаками куклу, вспоротую во множестве мест клыками, с торчащей во все стороны набивкой, — едва сохраняло равновесие. — Верните ему руку, благородный мастер. Иначе он и до Гусу не доберется в таком состоянии. Глаза заклинателя недобро сверкнули в полумраке, но он ничего не сказал. Только прошел в глубь залы и достал еще один ящик, обмотанный цепями, под тяжелым навесным замком и десятком талисманов. Сняв их все и откинув крышку, заклинатель в самый последний момент поймал бросившуюся ему в лицо руку со злобно скрюченными пальцами. — Несите скорее, благородный мастер, как бы она не вырвалась! — откровенно забавлялся голос за решеткой. Чем ближе заклинатель подносил руку к Мэн Яо, тем слабее становилось ее яростное сопротивление. Стоило же приложить ее к оборванному рукаву, как апатия всего тела передалась и ей. Заклинатель медленно разжал пальцы. Рука осталась висеть там, где ее приложили. — Ну вот и все. Голос стал громче. Его обладатель, встряхнув длинными рукавами, поднялся из кресла и приблизился к решетке почти вплотную. — А-Яо, — насмешливый голос в мгновение заледенел, стал острым и твердым, как столетний лед — такой, об который можно убить, крепко приложив головой. — Ты выйдешь отсюда и отправишься в Облачные Глубины, в покои Ханьши, где найдешь Лань Сичэня. Мертвец медленно поднял голову. В его белесых глазах отразился холодный серебристый лучик луны, и обладатель голоса отшатнулся от решетки под этим внезапно ярким, пронзительным взглядом. В полутьме сверкнула похожая на оскал улыбка говорившего. Чужой взгляд его позабавил. Засучив рукав, он просунул руку между прутьями решетки и набросил на шею Мэн Яо крепкий кожаный шнур с болтавшимся на нем жетоном ордена Гусу.

***

— Быть того не может, — Цзинь Лин выступил вперед, сводя брови к яркой киноварной точке на лбу. — Гроб охраняли члены трех орденов. Кто мог их всех обойти? Шестнадцатилетний глава клана, вступивший в свои права не больше года назад, заметно нервничал. Хотя вид его излучал торжественность и серьезность, горячечный румянец в тон карминовой точке на лбу делал и без того юное лицо еще моложе. К тому же Цзинь Лин никак не мог перестать бросать взгляды на мрачного человека в лиловых одеждах со сложенными на груди руками в противоположном углу залы, и этим напоминал школяра, отчаянно косившегося на учителя во время сдачи выпускного экзамена. Как бы там ни было, для Цзин Лина это было первое настолько серьезное дело, к которому его привлекли не как племянника двух могущественных владык, а как независимого правителя. Ему очень важно было не ударить в грязь лицом и не сцепиться с дядей. — Хороший вопрос, господин Цзинь, — бросил на Цзинь Лина короткий взгляд Лань Сычжуй — адепт ордена Гусу Лань, немногим старше главы Цзиней. Они двое были здесь единственными, не разменявшими третий десяток лет, и оба заметно нервничали. Орден Лань спешно собрал представителей четырех великих кланов в Облачных Глубинах. Камерное собрание проходило в дальней зале, небольшой и уединенной, и даже не пыталось сойти за торжественный прием. Приглашены были только главы и самые их приближенные люди. Докладывал Лань Сычжуй. Он возглавлял отряд, который пришел сменить ланьский караул у захоронения Чифэн-Цзюня и Цзинь Гуаньяо и предпринял первые действия в расследовании. Если бы не это, столь юную особу ни за что не допустили бы на собрание. При этом его присутствие позволяло Цзинь Лину чувствовать себя намного спокойнее в обществе взрослых, давно привыкших к власти и подобным делам людей. Прокашлявшись, Лань Сычжуй попытался продолжить доклад: — Члены ордена Юньмэн Цзян и Цинхэ Не были подвергнуты действию дурманящих средств… — Не выгораживай их, — Цзян Чэн, грозный дядя Цзинь Лина, скрипнул зубами и безжалостно обличил собственных людей. — Они напились. Напились настолько, что даже не помнят, откуда взяли вино. — Их отравили, — Лань Цижэнь огладил клиновидную бородку и покосился на главу ордена Цзян. — Кто-то принес отравленное вино, а они его приняли. На их же счастье. — На их же счастье? Вы смеетесь над позором моего ордена? — Цзян Чэн мгновенно схватился за кольцо на пальце, поворачивая его из стороны в сторону, словно затирая им вспышку гнева. — Что в этом счастливого? — Адепты ордена Лань были убиты, — Сычжуй опустил голову и сжал губы, перебарывая подступившие к горлу слезы. Среди стоявших в дозоре были и близкие ему люди. Если бы не сочувственный взгляд Цзинь Лина из другого конца комнаты, ему было бы совсем тошно вот так, спокойно и сухо, докладывать о смерти соклановцев. — Следы, оставленные на телах, все еще изучаются нашими людьми. Если кто-то из представителей великих кланов захочет на них взглянуть, наши собратья ждут погребения в Зале Миньши. Пока прочие главы хранили молчание, Не Хуайсан простодушно взмахнул веером, словно остужая собственный испуг. — Какой ужас! Наверняка близлежащие деревни пострадали от вырвавшихся мертвецов? — Нет, глава Не, — с заминкой ответил Лань Сычжуй. — В ближайших окрестностях не было замечено не только активности лютых мертвецов, но даже толики демонической ци. Учитывая, что вместе с телами пропал и сам гроб, мы склонны считать, что некто просто выкрал узилище вместе с его пленниками. Лицо Не Хуайсана омрачилось. — Кому понадобилось творить такие непотребства с телом моего бедного брата? Главы орденов молчали. Если в прошлом подобные слова слабохарактерного и бестолкового Не Хуайсана вызвали бы сочувствие, теперь — резонные опасения за жизнь вора и всех невинных, кого верховный заклинатель привлечет к мести. — Наш орден уже занимается расследованием, — кашлянул Сычжуй и перевел беспомощный взгляд на хранившего все это время молчание Лань Сичэня. — Но похититель… Однако Лань Сичэнь даже не взглянул на него. Первый Нефрит, только ради собрания вышедший из уединенной медитации, был погружен в себя. На его благородном лице застыло выражение глубокой задумчивости, а мягкий взгляд из-под длинных ресниц не выражал ничего, кроме безнадежной печали, у которой не было дна, как у колодца до самых земных недр. Лань Сичэнь был не с ними, а со своим горем и своей виной. Не дождавшись вмешательства главы ордена, который собрал совет, некоторые зароптали. — Убийца, — привлек громким словом всеобщее внимание Лань Цижэнь. Убедившись, что все взгляды обращены к нему, благородный наставник продолжил: — Сычжуй, говоря о зачинщике этого дела, следует звать его не только похитителем, но и убийцей. На его руках кровь заклинателей ордена Лань. Уже повернувшиеся было к нему заинтересованные лица мигом потемнели от разочарования. Сычжуй, о чьей ране только что напомнили, слабо вздрогнул. Однако тут же почтительно кивнул в сторону Лань Цижэня. — Благодарю за наставление, Учитель. Так вот. Этот убийца и похититель практически не оставил следов. Даже у адептов орденов Не и Цзян не было обнаружено ни сосудов из-под вина, ни даже чарок, по которым можно было определить, откуда доставили напиток. — Похититель был не один, — Цзян Чэн угрожающе прищурил глаза, полыхнувшие острым, как высверк молнии, гневом. — Чтобы собрать все сосуды у этих пьянчуг и при этом унести гроб, требуется намного больше пары рук. — Достаточно было и того, что один человек не мог унести такую тяжесть, как гроб с двумя телами, — резонно заметил Цзинь Лин, чем тут же навлек на себя столь пламенный взгляд главы ордена Цзян, что захватило дух. Однако мальчик только слегка побледнел и все равно продолжил. — Просто лишняя цепь размышлений. Вы сами учили меня обходиться без этого, глава Цзян. — Справедливо, — выцедил по слогам Цзян Чэн. — Однако гроб могли унести и двое, а обобрать почти тридцать человек за одну ночь — только отряд весьма расторопных людей, раз даже орден Лань не смог отыскать следов. Значит, нам противостоит не один или пара сумасшедших, но организованный отряд. Лишние это сведения, а, как считаешь? Впредь думай, прежде чем задирать старших. Не дорос еще. Теперь уже от негодования вспыхнул Цзинь Лин. — Выбирайте слова, обращаясь к главе ордена! — выпалил он. Тонкие губы Цзян Чэна сложились в саркастической усмешке. О неловкости между ними знали все. Даже отрешившиеся от всего земного даосы. Даже дворовые собаки. Даже ласточки в горних храмах. И те были в курсе, как новоиспеченный глава Цзинь пытается показать свою независимость, а глава Цзян — продолжить опекать единственного ребенка покойной сестры как раньше, когда орденом Цзинь еще руководил Гуаньяо. — Довольно, — впервые после вступительной — скомканной и невнятной — речи провозгласил Лань Сичэнь. Его лицо, обычно столь доброжелательное и мудрое, подобное погожему летнему дню, сейчас побледнело от усталости и подурнело от какой-то внутренней тревоги, гложущей его, как гниль в стволе векового дерева. — Клан Лань рассказал обо всем, что ему было известно. Теперь мы ждем ваших решений. — Что тут решать? — дернул уголком губ Цзян Чэн. — Начинаем расследование. Кто бы ни похитил тела, он явно сделал это не из доброго умысла. Проверку предлагаю начать с Вэй Усяня. Он так и не отринул кривую дорожку Пути Тьмы, так что два могущественных лютых мертвеца могли ему для чего-то понадобиться. — Но ведь с ним Лань Ванцзи, — укоризненно поглядел на дядю Цзинь Лин. — Он не позволил бы совершить подобный обряд святотатства. Лик Лань Цижэня омрачился, как будто ему разом напомнили о несмываемом позоре и ткнули в незаживающую рану грязным пальцем. — Глава Цзян, — раздался мягкий, как воск, голос верховного заклинателя Не Хуайсана. Стоило этому тихому господину заговорить, как главы кланов закрывали рты и внимательно слушали, хотя еще мгновение назад самозабвенно переговаривались. — Господин Вэй ушел на заслуженный покой. Стоит ли тревожить его суетными делами, которые мало ему интересны? Тем более, они столько сил приложили, чтобы разделаться с Мэн Яо и последствиями его преступлений… Ну зачем им возвращаться к этому делу и разрывать уже год как запечатанную могилу?

***

— Я терпеть его не могу! Почему он все время это делает? Я уже давно не мальчишка, которого надо опекать! Я!.. Цзинь Лин, расхорохорившись, точно маленький петушок на гумне, взбешенно метался по гостевым покоям. Лань Сычжуй, заложив руки в широкие рукава, сочувственно наблюдал за его метаниями. — Ты ведь и сам его задирал. Когда сказал про гроб. — Я не виноват, что он так глупо выразился! — Он все-таки старший… Не следует давать ему повода снова тебя уколоть. Он его не пропустит. Цзинь Лин упал на кровать, ойкнул и торопливо сел. Здесь поверх деревянной основы ложа расстилали тонкую циновку и считали, будто этого достаточно для сна. У себя, в Ланьлине, Цзинь Лин привык спать на перинке из лебяжьего пуха. И сейчас, по привычке с размаху упав на спальное место, досадливо потирал отшибленную поясницу. — Ненавижу! Неужели нельзя было хотя бы для гостей постелить помягче? — Извини, — вздохнул Сычжуй. — Это моя вина, я как-то не подумал, когда готовил гостевые покои. — А… Да ничего страшного, — Цзинь Лин почувствовал, как вспыхивает кончик носа, и жар расползается по щекам до самых ушей. Он не хотел обижать Сычжуя. Он просто хотел на ком-то — желательно на безответном слуге — оторваться после ссоры с дядей. — Нет, ты прав, — Сычжуй подошел и уселся рядом, все еще держа руки в рукавах — наверняка сцепив пальцы так, что даже костяшки пожелтели. — Я, наверное, правда не подхожу для этой работы. — С чего бы это? — обернулся к нему Цзинь Лин, сердито щуря глаза. — Я вообще не верю, что ты можешь быть плох хоть в чем-то. Это же ты! По логике вещей, между ним и Сычжуем теперь были существенные сословные различия. Однако, после всего, пережитого в призрачном городе И, а потом и на горе Луаньцзан, он не мог относиться к товарищу хоть сколько-нибудь надменно. Тем более глупо было разбрасываться друзьями — у Цзинь Лина их и было-то всего трое, и все знакомцы из города И: Лань Сычжуй, Лань Цзиньи и Оуян Цзычжэн. Может, именно из-за неопытности в дружбе его иногда так заносило — от грубости до откровенной и не очень уместной лести. — И тем не менее, — Сычжуй нахмурился, деликато пропуская чужие нелепые слова мимо ушей. — Глава ордена отстранил меня от помощи в содержании Ханьши. Теперь он даже запрещает мне приносить туда пищу. Он уже освоил инедию, но хотя бы чай, чтобы освежиться, или плошку риса для подкрепления сил — ну хоть что-нибудь… И я даже не могу вспомнить, что сделал не так. — А давно это случилось? — Цзинь Лин не совсем понимал, как можно быть расстроенным тем, что тебя освободили от скучных и даже унизительных обязанностей, но спорить не стал. В конце концов, Лани были особенными людьми, совсем не похожими на народ в Башне Кои. — Может, лишний человек просто мешает ему в его медитации. Он же в затвор ушел после всего… «После всего» — после того, как собственноручно убил своего названого брата, того, кому доверял более всех на свете и кто оказался самым ужасным лжецом. — Позавчера, — совсем помрачнел Сычжуй. — Может быть, он разочарован в том, как я повел себя у захоронения Чифэн-Цзюня и Цзинь Гуаньяо? — Или он просто слишком расстроен, — Цзинь Лин ободряюще похлопал Сычжуя по плечу. — Вот увидишь, он придет в себя после этой новости, мы отыщем гроб с телами, и все станет по-прежнему. — Лань Сичэнь никогда не позволял чувствам верховодствовать над разумом, — пробормотал Сычжуй, которого ободряющие слова, кажется, только сильнее расстроили. Цзинь Лин ощутил беспомощность. Ну и почему он никак не может забыть о такой ерунде? Ну не нужно больше Сичэню, чтобы кто-то подметал в его резиденции пыль, и что? — Мне кажется, я все же его оскорбил, — негромко проговорил Сычжуй. — Я… в тот день я заметил в его покоях странный запах и сказал, что следовало бы проветрить. И прибраться. — Странный… запах? У Лань Сичэня? — вытаращился Цзинь Лин. — У образцового Цзэу-Цзюня, главы ордена Лань? — Да… Мне показалось, что он пролил где-то благовония, — оправдывался Сычжуй, хмурясь и делая долгие паузы между фразами, словно пытался что-то понять, ухватить за хвост мысль, постоянно сбегавшую. — Сильно и резко пахло сосновой смолой, чем-то сладким и маслянистым. Я предложил прибраться, а он сказал, что моя помощь больше без надобности — вообще без надобности, совсем. Тогда я не связал эти события вместе, но теперь… — Знаешь, — не выдержал Цзинь Лин. — Лучше бы ты применял свои способности, чтобы расследовать дело с гробом. Юный глава ордена даже не мог понять, почему ему так тяжело выслушивать друга. Потому что невыносимо, когда не можешь встать и помочь, решить проблему делом? Или потому что внимание слишком долго было смещено с него, Цзинь Лина, на кого-то другого? В любом случае, выносить это дальше было решительно невозможно. — Ты правда так думаешь? — Сычжуй не утерпел и улыбнулся — морщинка, сложившаяся на лбу, разгладилась, а глаза, до этого темные, словно впитавшие в себя грозовое небо, просветлели. — Да уж… Что-то я совсем не в ту степь ушел. Его испугали собственные мысли. В конце концов, он уже был знаком с этим запахом — резкий и сладковатый, тот исходил от бальзамических смесей в городе И. Зачем бы они могли понадобиться благородному Лань Сичэню в личных покоях? Ни к чему хорошему эти размышления не приводили, и Сычжуй был рад отвлечься. — Бывает, — легкомысленно откликнулся Цзинь Лин и тут же переключился на другую, куда более занимательную тему. — А ты не удивлен, что со мной нет Феи? Представляешь, мне пришлось оставить ее за воротами! — Верно. В Облачных Глубинах запрещены животные, — Сычжуй сделал паузу и лукаво прищурился. — Тем более, она могла начать охотиться на кроликов Ханьгуан-Цзюня. — Несправедливо, — возмущенно фыркнул Цзинь Лин, взмахивая рукой и небрежно задевая кончик налобной ленты Сычжуя. — Значит, животные здесь запрещены, но для Ханьгуан-Цзюня сделают исключение… Вы, Лани, такие лицемерные. — Только не говори это при Учителе, — негромко рассмеялся Сычжуй. И сразу же прикрыл губы ладонью — смех тоже был запрещен.

***

Вернувшись с собрания в Ханьши, Лань Сичэнь, глава ордена Гусу Лань, прижался спиной к одной из балок, прикрыл глаза и малодушно попытался врасти в дерево, слиться с ним и перестать быть собой. Ничего не вышло. В Ордене Гусу не было таких техник. А привычные мантры и хладнокровие не могли помочь, когда в дальней комнате, прислонившись спиной к стене, стоял лютый мертвец — стоял Мэн Яо. Сичэнь чувствовал, что надо идти к нему. Что с этим всем надо что-то делать. И ничего не мог. Все, что шло на ум — это вечер три дня назад, темная беззвездная ночь, грохочущая громом и вспыхивающая бледно-лиловыми ветками молний. Непонятное беспокойство, заставившее отложить кисть черного дерева и исписанные дощечки. Беспокойство, которое рождалось в костном мозге и расползалось до холодеющих ладоней и немеющих пальцев ног. Бело-голубые покои Ханьши в ту ночь казались призрачно-серыми, и даже пламя свечей, то и дело трепещущих, как будто в покоях гулял ветер, выглядело бледным и почти белым. Дурная ночь, дурная погода, дурное предчувствие. Два дня назад вернулся Сычжуй и доложил о разграблении захоронения. Три дня назад кто-то выкрал гроб Цзинь Гуаньяо. Два дня Лань Сичэнь не находил себе места. На самом деле, он ждал появления Цзинь Гуаньяо. Он не верил, что его названый брат мог упокоиться с миром. Совершивший все мыслимые преступления ради своего титула, лишившийся его в одну ночь, преданный единственным человеком, кому сам ни за что не хотел навредить… Нет, не с его мелочным характером, не с его мстительным нравом. Лань Сичэню страшно было думать, какой ад творился в одном на двоих лютых мертвецов гробу. Как терзали друг друга два заклятых врага — убитый и убийца, мучитель и жертва. Сколько раз отрывали конечности, выгрызали куски плоти. Не ведая устали, не ведая боли. Вымещая злобу, обиду и гнев. Иногда его посещали мысли, что он обязан освободить Цзинь Гуаньяо. Лишенный руки, и при жизни не обладавший ни внушительной физической силой, ни мощным духовным ядром, он наверняка проигрывал Не Минцзюэ. Обречен был проигрывать вечность. В одиночку совладать с двумя лютыми мертвецами такой силы Лань Сичэнь бы не смог. А привлекать к этому кого-то еще, ради собственной блажи и всеми презираемого убийцы и интригана, Цзинь Гуаньяо, он не посмел бы. Оставалось надеяться, что с умом и коварством Цзинь Гуаньяо, силой и злобой Не Минцзюэ удастся придумать, как разорвать все сковывающие заклятья. Вырваться наружу. И прийти мстить. Лань Сичэнь ждал появления Цзинь Гуаньяо. Потому что кто, как не он, больше всех заслуживал мести Мэн Яо? В такой дурной час, в такую дурную погоду, на третью ночь после расхищения гробницы… Когда, если не сейчас? Лань Сичэнь взял Шоюэ — меч, дважды встававший на защиту Цзинь Гуаньяо и однажды отнявший его жизнь. Если этой ночью Цзинь Гуаньяо не удастся убить Лань Сичэня, то он сам будет убит Шоюэ — во второй раз. «Было бы лучше нам сгинуть вдвоем», — подумал Лань Сичэнь, замирая в лунных воротах и вглядываясь в непроглядно-черную, исхлестанную дождем ночь. Облачные Глубины окружало защитное поле, но он ни на миг не сомневался, что Цзинь Гуаньяо придумает что-нибудь, чтобы миновать заслон. В конце концов, Лань Сичэнь сам дарил ему несколько жетонов с разными свойствами, кто знает, может, один из них был вшит в пояс его одежд, погребенных вместе с ним? Если, конечно, Не Минцзюэ не раскрошил их в пыль за этот долгий, очень долгий год в одном гробу. Сверкнула молния. В короткой вспышке света Лань Сичэнь увидел фигуру, тут же скрывшуюся в хлынувшей тьме. Словно крысы, что бросаются врассыпную под светом фонаря, но, стоит его лучу переместиться, девятым валом обрушиваются на оставленное мгновение назад место. Он не успел разглядеть фигуру как следует, только отметил, что на ней нет ни высокой шапки ушамао, ни длинной бело-золотистой накидки. И все же… Разве сердце может обмануть? Лань Сичэнь положил руку на рукоять Шоюэ, но отчего-то не смог не то что обнажить клинок, даже сжать как следует пальцы. Он вглядывался в кромешную, полоскаемую дождем темень, и представлял, как хищно перемещается фигура, летя к нему на крыльях ненависти и ожесточенной жажды мести. От неба и до земли воздух сотрясло громом. Глухие раскаты, как рык в глотке зверя, перекатывались долго, так долго. Но Цзинь Гуаньяо все не появлялся. На мгновение Сичэнь засомневался — не было ли это лишь игрой его воспаленного ожиданиями и тревогами разума? Может, и не было никакой фигуры? Или это был припозднившийся адепт, бежавший из библиотеки в жилое крыло?.. Но нет. Цзинь Гуаньяо должен был прийти. Лань Сичэнь видел его. Тогда где он? Сичэнь поднял руку с фонарем и протянул ее вперед. Что мог сделать слабый огонек против почти ощутимого, вязкого, как черная болотная кровь, сумрака ночи? Он выхватил крохотный пятачок у самого крыльца Ханьши. На этом клочке земли, опустив голову, промываемый дождевой водой, с ветками и колючками в волосах, грязный и ободранный, стоял Цзинь Гуаньяо. Стоял Мэн Яо. Он не пытался напасть. И неизвестно, сколько вот так прождал у крыльца, не смея сделать и шага. Это могло быть ловушкой. Это обязано было быть ловушкой. Но все законы ночной охоты вылетели из головы Лань Сичэня. Он уже однажды обвинил Цзинь Гуаньяо без вины, и вина мучила его самого по сей день. Он просто не мог позволить себе усомниться в нем снова. Спрыгнув со ступеней, Лань Сичэнь коснулся чужого плеча. — А-Яо? — позвал он и не услышал себя за грохотом дождя. Рука, к которой он прикоснулся, отделилась от плеча и со звонким плеском упала в лужу под их ногами. Покачнувшись, Мэн Яо накренился на бок. Лань Сичэнь едва успел его подхватить.