Утки-мандаринки

Вэй Усянь сидел за столом снятой в трактире комнаты и до того искусал писчую кисть, что на мягком дереве остались заметные оттиски зубов. Обычно довести его до такого состояния было заданием на грани невозможного, но на этот раз… На этот раз он, кажется, крупно облажался. Настолько крупно, что оставалось только хвататься за голову и сокрушаться, а делать что-то было уже поздно. — Вэй Ин? — знакомый голос вырвал его из глубокой задумчивости. Вэй Усянь едва успел выдернуть готовые талисманы из-под опускающегося на стол подноса. — Что случилось? Лань Ванцзи мог бы спросить: «Все в порядке?», «Ты чем-то обеспокоен?», даже просто заметить: «Ты выглядишь задумчивым». Но вместо этого прямо спросил о самом главном: что случилось? «Я разленился, оглупел и заскучал», — было бы самым честным ответом. Сначала странствовать по деревням и решать мелкие неурядицы в виде слабых покойников, неуклюжих проклятий и зловредных демонов было… весело. По сути, это стало их медовым месяцем. А все «подвиги» — легкомысленным развлечением, сродни играм и конкурсам на праздниках и народных гуляньях. Первое время израненная всем пережитым душа действительно нуждалась в этом. В отдыхе. В простых и понятных задачах. В покое. В уединении. В часах, днях и ночах, проведенных один на один с Лань Чжанем. Но… разве существовало на свете что-то, что могло занять незаурядный ум Старейшины Илина надолго? Вэй Усянь заскучал. Без расследования зловещих преступлений, без ожесточенной войны с превосходящими силами, да даже без политической грызни он откровенно маялся без дела! — Это с ним связано? — спросил Лань Ванцзи спустя некоторое время, видимо, вдосталь налюбовавшись сложной гаммой чувств на лице Вэй Усяня. Не уточнив ни о ком идет речь, ни почему он подумал в эту сторону, Лань Ванзци, тем не менее, попал прямо в точку. Он говорил о том неприметном посетителе, который несколько седмиц назад улучил момент, когда Вэй Усянь был в покоях один, а Лань Чжань уходил за ужином на первый этаж трактира. За десяток минут посетитель задал всего несколько вопросов «весьма деликатного характера», о сути которых Вэй Усянь решил умолчать. Лань Ванзци тогда долго хмурился и дулся, но здравый смысл и уважение к профессиональным тайнам Старейшины Илина взяли свое. Он просто выкинул тот эпизод из головы, а сейчас пришлось к нему вернуться. — Угу, — Вэй Усянь уронил лоб на скрещенные перед собой руки, осторожно уместившиеся на краешке стола, не занятом талисманами и посудой, и тяжко вздохнул. — Лань Чжань? — Мгм? Вэй Усяню очень захотелось его поблагодарить. Но Лань Чжань терпеть не мог «спасибо» и «прости», поэтому Вэй Усянь сразу перешел к делу. — Мы правда успели обменяться с ним некоторыми сведениями о приемах темного пути, — горестно вздохнул он. — Но я был уверен, что этот господин просит из личных нужд. Или в целях самообразования. В конце концов, у него есть причины ненавидеть все, связанное с запретными искусствами. Может, он просто искал способы противостоять им. — Он спрашивал о поднятии лютых мертвецов и возвращении им разума? И об их усмирении и подчинении? — Лань Ванцзи неторопливо снял с горшочков крышки и полил белый рис острым красным соусом с зернышками кунжута. — Ты ничего мне не сказал, уважая тайны этого человека и мою неприязнь к темному искусству. Зря, я не чувствую неприязни ни к чему, что касается тебя. — Угу. Я… я почему-то не подумал, что это может привести сразу к таким последствиям. Тем более, с захоронения прошло больше года. А наш добрый господин заходил совсем недавно. — Мгм. — Ну вот я и решил, что это скорее… профессиональный интерес заклинателя. — Мгм? — Угу. Но теперь гроб Чифэн-Цзюня и Цзинь Гуаньяо украли, об этом судачат в каждой плешивой забегаловке, так что… — раздраженно поморщился Вэй Усянь. — Это было глупо, вот так все выбалтывать. Поэтому сейчас я чувствую ответственность за дело, в которое вляпался, потому что может быть… Может быть, что этот человек ко всему этому причастен. Вэй Ин опустил глаза и тяжело вздохнул. Кому вообще может понадобиться информация о воскрешении мертвых ради праздного или профессионального интереса? Как можно было быть таким непроходимым идиотом? Или он просто цеплялся за возможность вдосталь поболтать с новым человеком, да еще опытным заклинателем — настолько рвался, что выболтал все подряд? — Лань Ванцзи, — начал он свою покаянную речь. — Ты можешь быть на меня сердит, мне не следовало даже из уважения к этому господину скрывать суть его просьбы от тебя, но… — Отправимся в Гусу сегодня же. Раз собрание проходило там, то и сведений у моего ордена будет больше, — прервал его извинения Лань Чжань. Потом, поразмыслив, тяжеловесно добавил: — Тебе не нужно передо мной извиняться. Ни за что. Я уже говорил. — Эй! — искренне возмутился Вэй Усянь, бросая палочки на стол. — Мы договорились не использовать слова «прости» и «спасибо», но это же не значит, что я даже звучать благодарно или виновато не могу? Ну что это за контроль взглядов? Только вы, гусуланьские тираны, можете хотеть власти над чужими мыслями! Лань Чжань опустил ресницы, но выражение его лица осталось таким же непреклонным. — Ешь, по дороге в Гусу таверн не будет. — Чудовищная жестокость, — оскорбленно подчеркнул Вэй Усянь, однако его насмешливые глаза лучились весельем и даже нежностью. Лань Чжань не задавал вопросов, не винил его в глупом проступке, но был готов сорваться с места и помчаться решать вроде бы не касавшийся их больше вопрос. — В любом случае, я рад, что у нас намечается настоящее приключение. Каверзы мелкой нечисти мне уже надоели. Позавтракав, они вышли из гостиницы, встали на мечи и полетели в сторону Гусу.

***

Купальню наполняли влажные облака пара, такие плотные, что, проведя сквозь них рукой с раскрытыми пальцами, можно было увидеть прорезанные борозды. Их медленно, будто в след от колеса набиралась вода вперемешку с грязью, затягивало похожей на овечью шерсть белизной. Дагэ всегда любил горячую воду и горячий воздух, так, чтобы ошпарило до малиновых пятен на коже. Не Хуайсан с трудом переносил такое, но сейчас терпел — закатав рукава белых одежд и заткнув подол за пояс, он терпеливо подливал в бадью еще недавно кипевшую воду. Дагэ не любил, когда в купальнях ему прислуживали женщины — считал развратом и вопиющей непрактичностью. Не Хуайсан не только не позвал слуг — убедился, что во всем крыле в этот час не будет ни одной живой души. Он сам подливал в воду ароматические масла и древесные смолы с терпким, горчащим запахом. Сам взмахом веера разжигал уголья в печи. Сам… Сам кропотливо, по частям, омывал тело брата. В одиночку с такой тяжестью ему было не совладать, поэтому, успокоив мертвеца ласковыми словами и талисманами Вэй Усяня, он распорол швы, разложил тело на лавке и по частям подносил к бадье. В теле Мэн Яо на момент смерти было еще достаточно крови, чтобы она забрызгала весь гроб изнутри. Во время битвы с заклинателями орденов Молин Су и Ланьлин Цзинь Не Минцюэ перепачкался в их крови. Теперь он был покрыт ей с ног до головы. После ожесточенных битв во многих местах плоть была сорвана, в нее попали щепки и грязь, не говоря уже о сукровице и струпьях, образовавших хрусткую корку по всему телу. Не Хуайсан, орудуя мыльным корнем поочередно с щеткой, до блеска оттер чужую кожу. Грязно-серая, она постепенно светлела, пока не приобрела бледный в голубизну оттенок, и только такой результат верховный заклинатель счел удовлетворительным. Он провозился в купальнях несколько часов, пропотел и вымок, пропах маслами и смолами, но под конец разобрался даже с длинными черными волосами брата: выстриг безнадежные колтуны, разобрал пряди на волоски, промыл хорошенько и заплел в тугую косу, чтобы не мешались. Потом по одной ухаживал за руками — широкими, тяжелыми, с загнутыми и твердыми, как рога горных туров, когтями. Срезал их и подпиливал, сдувая стружку, придавая изящную овальную форму и гладкость, а заодно вычищая грязь. Вычищая и думая, что большая часть этой грязи — плоть и кровь Мэн Яо. Когти, конечно, были грозным оружием. Но ведь Не Хуайсан планировал рано или поздно вернуть брату разум, а затем и его саблю. Бася, безжалостно рассекающая полчища врагов, разве она не внушит страх в сердца тех, кто все еще боится клан Не недостаточно сильно? — Смотри, Дагэ, — устало улыбнулся Не Хуайсан, перебрасывая мокрую прядь со лба на макушку. Две мертвые руки после его стараний выглядели ухожено и опрятно, хотя им по-прежнему не хватало изящества и подвижности. — А ты ругал меня за то, что мне по душе «женские» ремесла. Видишь, как пригодились? Он подошел к резной шкатулке из нефрита на столике у выхода. Здесь было не так жарко, как в дальней части купален — из-за прохладного воздуха в коридоре. Но даже при этом от жара красивые каменные разводы на стенках шкатулки покрылись мутными каплями. Не Хуайсан откинул крышку и выудил оттуда иглу с длинной белой нитью. Тускло мерцая в его руках, нить то становилась безукоризненно-материальной, то растворялась в воздухе, будто существовала сразу в нескольких измерениях: мире духов и мире живых. Вроде бы простая швейная принадлежность — а вроде бы могущественный инструмент, который способен собрать воедино разорванную душу, если все части тела будут сложены вместе. Еще один артефакт, который удалось вытащить из Башни Кои после свержения Мэн Яо. Всего-то. — Мне не впервой сшивать тебя, Дагэ, — успокоил Не Хуайсан разрозненные куски тела, возвращаясь к ним и осторожно касаясь разложенных в ряд частей — всех по очереди. — Можешь не беспокоиться. Я все сделаю в лучшем виде. Он присел на край лавки, подтянул к себе чужой торс, зажал его между коленями и водрузил на массивную шею голову. В тот же миг жесткие черты благородного лица дрогнули, губы гневно скривились и белесые пустые глаза распахнулись. Не дрогнув, Не Хуайсан склонился и прижался губами к ледяному лбу покойника. — Потерпи еще немного, Дагэ. Не надо злиться. Лютый мертвец мало что мог понять в чужих словах, но родная кровь и родной голос убаюкивали его бессмертную злобу, бурлящую, как лава в жерле готового к извержению вулкана. Он готов был подождать. Немного. Ровно столько, сколько бережные руки будут собирать его тело обратно — голова к шее, руки к плечам, к туловищу — ноги. Все это было ему знакомо. Когда-то его уже так сшивали — он мог собраться и сам, но белые заговоренные нити держали тело вместе, а остатки ума и воли — в едином целом, в куске, который, как следует в себе покопавшись, мог вспомнить, кто он. Он — Не Минцзюэ. Мысль, далекая, как раскат грома в деревне за десяток ли, с трудом пробивалась через густой удушливый мрак его неутолимой злобы. Он — Не Минцзюэ. И, как бы ни выкручивало жилы желанием убивать, как бы ни ныли кулаки и зубы в жажде живой плоти и теплой крови, он должен был слушать. И слушать внимательно. Ведь его брат желал ему только добра.

***

— Я проведу расследование в окрестностях Юньмэна. Если кто-то у нас знает о гробе, он расскажет. Если гроб спрятан где-то в моих землях, его найдут. Цзян Чэн, стоя у лунных арок на выходе из Гусу, говорил с вышедшим проводить его Лань Сичэнем размеренно и спокойно. Именно эта обстоятельная уверенность в своих силах заставляла мурашки табунами бегать по загривку Цзинь Лина, который дожидался дядю неподалеку и все слышал. Цзян Чэн никогда не приглашал его в подвальные помещения Юньмэна, не брал на охоты за заклинателями темного пути, не наказывал при нем тех, кто попадал под его подозрения, как перерождение Вэй Усяня. И, тем не менее, о жестокости и маниакальной одержимости главы ордена Цзян знали все. Даже Цзинь Лин. Который из любви к дядюшке может и не хотел верить в сплетни о залитых кровью темницах, покрытых спекшейся кровью пыточных инструментах и невинных самоучках, растерзанных собаками. Не хотел, но, глядя, как дядюшка орудует кнутом, как меняется его лицо при упоминании темных заклинателей, как беспощадно он расправляется с мертвецами и отдает приказы: «схватить», «увести», «запереть», «тело вынести», понимал, что доля правды во всем этом есть. И вот теперь, когда дознавательские навыки действительно пригодились, Цзинь Лин не сомневался, что Цзян Чэн лучше других покажет себя в этом деле. И если расхититель гробницы и убийца адептов Гусу Лань скрывается в Юньмэне… Он обречен. Но что делать ему самому? Как искать похитителя и похищенное в таком огромном Ланьлине? «Попроси дядю о помощи, — посоветовал ему Лань Сычжуй, помогая утром собраться в путь. — Он в этом деле опытнее тебя, заодно и помиритесь…» «Легко сказать», — подумал Цзинь Лин, украдкой глядя в надменное лицо дяди. Как только он представлял, как насмешливо Цзян Чэн ответит на его просьбу… Как только он думал о том, что опять придется гончей бежать по следу и самому чувствовать себя загоняемой добычей: «Если никого не поймаю — дядя разочаруется, если попаду в передрягу — дядя будет в бешенстве, если еще как-то проколюсь — будет выговор…» Как только он думал о том, что все вернется на круги своя, у него начинали болеть зубы, скручивало икры желанием удрать и мокрели ладошки. — Что встал? Полетели, — окликнул его Цзян Чэн, вырывая из тоскливых мыслей. Цзинь Лин вздрогнул. Они серьезно повздорили с дядюшкой на собрании, а теперь тот первый к нему обращался, словно ничего не случилось? По правде говоря, так было всегда. Они часто ругались и прежде. Цзинь Лин в бешенстве возвращался ко второму дяде в Башню Кои, обижался, дулся, переживал, не мог набраться смелости, чтобы переломить собственную гордость и пойти на поклон к старшему и куда более уважаемому родичу. А потом от главы ордена Цзян приходило письмо, где тот как ни в чем не бывало звал племянника погостить или на ночную охоту. Никто никогда не извинялся, корень раздора не искался, слова не выходили изо ртов и не вымащивали дорогу взаимного понимания и принятия. Они просто худо-бедно существовали до следующей ссоры. И так за разом раз… Раньше Цзинь Лин даже не задумывался, как устал от этих постоянных размолвок. Но решать их здесь и сейчас? Ну уж нет. И уж точно не с его инициативы! — Прощайте, глава Лань, — кивнул он на прощание находящемуся словно не в себе Сичэню. — Я сделаю все возможное, чтобы найти похитителя и убийцу. — Мгм, — в этот момент Лань Сичэнь был особенно похож на брата. Так похож, что становилось неловко. Вынув из ножен Суйхуа, Цзинь Лин запрыгнул на лезвие и взмыл в воздух подле дяди. Цзян Чэн, заложив руки за спину, даже не глядел на племянника, и Цзинь Лин опять занервничал. Пока они будут спускаться с гор, их путь будет лежать в одном направлении. Но уже очень скоро придется разделиться. Или не придется? Последовать за дядей, чтобы он дал совет, как организовать расследование? Или, может, нужно позвать его на денек в Ланьлин, чтобы на месте рассказал, что и как? Мучительная неопределенность просто сводила с ума, но хуже всего было от того, что Цзинь Лин не мог просто взять и наплевать на дядю, его отношение и его помощь. В конце концов… В конце концов, родители давно были мертвы, а второй дядя, ныне покойный и всеми презираемый Цзинь Гуаньяо, хоть и был добр на грани ласки, всегда оставался будто бы чужим. Вспыльчивый, обидчивый и мнительный Цзинь Лин просто не мог понять человека, который никогда не переставал вежливо улыбаться. А вот Цзян Чэн… Цзян Чэн был единственным по-настоящему родным существом для Цзинь Лина — конечно же, после Феи. Но в то же время — источником непрекращающихся ссор, страхов и обид. — Твоя собака от нас не отстанет? — Цзян Чэн даже не глядел на него, но снова взял на себя самое сложное — сделал первый шаг. — Нет… дядя, — перекрикивая свист ветра, ответил Цзинь Лин. — Дядя? — усмехнулся Цзян Чэн. — Я думал, с тех пор, как ты стал главой клана, ты об этом позабыл. — Ни за что! — мгновенно вспыхнул Цзинь Лин. — Просто… просто мне несолидно было так к тебе при всех обращаться! Щеки Цзинь Лина залило горячим, точно сычуаньский перец, жаром. Мысленно он уже представил десяток колких ответов от дяди, которые не сможет пропустить мимо ушей. Представил ссору — очередную. Представил… — Я понимаю, — неожиданно откликнулся Цзян Чэн. Цзинь Лин удивился. Голос дяди звучал устало и как будто бы… Печально? О чем он вспомнил? Цзинь Лин опустил глаза, разглядывая зеленые заросли и темный рукав реки под собой. Перемахивая за раз по десятку чи, внизу мчалась черная лохматая точка — Фея неотступно следовала за хозяином. Вряд ли дядя так легко уступил бы ему. Значит… Сам чувствовал когда-то нечто подобное? А когда именно? А с кем? Неужели… с названным братом, Вэй Усянем, когда против того ополчился весь мир — и вместе с ним Цзян Чэн? — Я… — Цзинь Лин очень хотел сказать что-то значимое, как-нибудь подчеркнуть привязанность и уважение к дяде, но нужные слова совсем не шли на ум. — В общем, при других я не могу, но сам тебя по-прежнему считаю дядей! Только произнеся эту глупость, Цзинь Лин понял, как облажался. Ему показалось, что кровь вот-вот хлынет у него из ушей от позора, а дядя уже скривился, готовый размазать допустившего оплошность племянника в кашу, как… — Вэй Усянь! Глаза Цзян Чэна расширились, когда из-за ближайшего холма плавно вылетел меч с двумя фигурами на нем: снежно-белой и угольно-черной.

***

Две фигуры замерли напротив друг друга на пороге Ханьши. — Глава ордена, — обхватив одной ладошкой кулак другой, Сычжуй, который стоял на пару ступеней ниже и смотрел на Сичэня сверху вниз, поклонился и тут же выпрямился. — Цзиньи вернулся. Сичэнь подумал, что и поклоны, и боевые приемы, и дружеские утешения выходили у мальчика легко и естественно, без грамма пафоса или неуверенности в себе. Говорят, так бывает у людей, которые выросли в любви и потому не боятся осуждения. — Он передал письмо? — Лань Сичэнь провел по лицу ладонью, словно снимая с него вуаль или пленку, мешавшую видеть как следует. — Нашел моего брата и мастера Вэя? — Нет, — Сычжуй опустил глаза, разглядывая белые носки своей обувки. — Хозяин гостиницы, где их видели в последний раз, сказал, что господа покинули ее в крайней спешке и не сообщили, куда направляются. Лань Сичэнь не ответил. Сычжую показалось, что за последние дни с его лица сошли последние краски, а глаза запали еще глубже, прямо в кольца теней, и их светлый блеск померк. Сердце мальчика словно сжало холодными пальцами. — Глава ордена, — негромко позвал он, стараясь нащупать ту ниточку, за которую можно будет потянуть и дать опору человеку, что уходит на дно. — Господин Вэй и Ханьгуан-Цзюнь всегда дают о себе знать. Мы их найдем. Неужели… неужели Ваше дело не терпит отлагательств? Лань Сичэнь посмотрел на мальчика темным усталым взглядом. «Мое дело может ждать сколько угодно, — хотел бы он сказать. — А вот я скоро не выдержу». Вместо этого он медленно повел подбородком от одного плеча до другого, вздохнул и взмахом широкого рукава отпустил Лань Сычжуя. Мальчик помялся еще мгновение, но в итоге решил не докучать главе ордена и послушно удалился по вымощенной камнями дорожке. Бледное горнее солнце пробивалось сквозь легкую взвесь облаков. Воздух был свеж и чист, на травах блестели росы. Лань Сичэнь подумал, что очень не хочет возвращаться отсюда обратно в свое темное, с задернутыми окнами и неприятным, неестественным запахом стылое жилище. Ночью он распахивал двери и окна настежь, впуская ледяной воздух, а утром запечатывал его внутри так, что даже дерево и камень промерзали до сердцевин. И все-таки… Все-таки это лучше одного на двоих гроба, верно? Сичэнь никогда не был малодушен. Он заставил себя отвернуться от залитого утренним светом двора перед Ханьши и шагнуть в негостеприимную полутьму своих покоев. В дальней, самой холодной комнате стоял, окруженный сковывающими талисманами, Мэн Яо. На полу лежало ханьфу Сичэня, чьи рукава пропитались смолами и сахарной водой, призванными если не сохранить тело, то хотя бы отбить гнилостный запах разворошенной могилы. На столике остались лежать мотки ниток и несколько тонких иголок. Сычжуй, которого Лань Сичэнь попросил их принести, все порывался сам заштопать «одежды главы ордена». Одежды… Его одежды были холодны, как смерть, бледны и чудовищно растерзаны. Он латал их уже четвертый день, а работы словно бы не становилось меньше. — А-Яо, — негромко позвал Сичэнь, входя в ту самую — кожа покрывалась мурашками, — комнату. — Как ты? Мертвец, разумеется, не ответил. На его глазах, губах, теле, вокруг него на тонких шнурах — всюду были развешаны подавляющие не-живую энергию талисманы. Он стоял спиной к стене, в белых исподних одеяниях Сичэня похожий на отбывающего наказание ученика. Ничего другого под рукой у главы ордена не оказалось, а просить Сычжуя подыскать одежку ему по росту было бы странно. Так что пришлось подвернуть штанины и рукава, чтобы они не морщились на ступнях и не зачехляли кисти рук. Длинные черные когти заставляли помнить, что это уже не прежний Мэн Яо. Потому что отмытый, худо-бедно забальзамированный и зашитый, он почти… Почти мог… В глубокой тени, если глядеть вполглаза… Сичэнь, откинув прочь разъедающие сердце мысли, подошел к мертвецу вплотную. Он не хотел сомневаться. Не хотел упиваться лживым чувством, будто все по-прежнему. — Сядь, — сказал он усталым голосом, берясь за плечи Мэн Яо и с натугой усаживая его на раскиданные по полу подушки. В пелене талисманов, убаюканный пением Лебин, он худо-бедно подчинялся простым приказам и не пытался вырваться из Ханьши. Но, сколько Лань Сичэнь ни подбирал мелодий из древних трактатов, сколько ни импровизировал, сколько ни держал, содрогаясь от их мертвенной хладности, рук Мэн Яо в своих, вернуть ему сознание не удавалось. В конце концов, это удавалось лишь двоим. Вэй Усяню — признанному мастеру Темного пути, с его Вэнь Нином — тем самым, который вытаскивал младших адептов на ночные охоты и следил, чтобы молодняку не досталось от слишком сильной нечисти. Лань Цижэнь сурово наказывал адептов за дружбу с лютым мертвецом, но доброе сердце и чистая преданность Вэнь Нина стоили любых наказаний. Потому Лань Сычжуй и Лань Цзиньи раз за разом радостно встречали его на ночных охотах. И Сюэ Яну — кривому, перевернутому отражению Вэй Усяня, — по счастью, уже год, как мертвому. А вот поднятый им лютый мертвец сгинул, и вестей о нем не было. Хотя на его счет переживать не стоило. При жизни он слыл добрым человеком, а в посмертии ему был возвращен рассудок. Лань Сичэнь писал письма, отправлял гонцов. Его брат и Вэй Усянь странствовали по свету. Иногда они оставляли следы, иногда — пропадали на долгие месяцы без единой весточки. Лань Чжань был тем, кто как никто другой мог понять чувства Сичэня. Вэй Усянь был тем единственным, кто мог ему помочь делом. Но прошло четыре дня, а вестей от них — ни одной. Сичэнь тяжело вздохнул. Нет так нет. Он продержится столько, сколько потребуется. Все равно работы еще много. В первую очередь он зашил Мэн Яо лицо. Вышло скверно. Иголки кололи пальцы, швы выходили неровными, приходилось распарывать все и начинать сначала. Несколько дней — только на то, чтобы собрать лицо… Сичэнь, сидя напротив Мэн Яо и разглядывая свою далекую от совершенства работу, пробежался подушечками пальцев по неаккуратным швам. Где-то они крепили отошедшие пласты плоти, где-то стягивали кожу на местах кусков, вырванных безвозвратно. Из-за этого гладкое, очень приятное и непримечательное лицо Мэн Яо исказилось, натянулось на скулах, стало острым и злым. Но, по крайней мере, с него больше не свисала бахрома выдранной с мясом кожи. Швы хорошо держались и не спешили расползаться под пальцами. Сичэнь устало улыбнулся. — Ну вот… Уже лучше, верно, А-Яо? Собственный голос в пустой комнате прозвучал негромко и жутко — как будто разбилось что-то. Он взялся за воротник Мэн Яо, чтобы снять одежду и перейти к сложной и жуткой работе: надо было вспороть кожу и собрать осколки перемешавшихся с мышцами ребер. Сичэнь и сам не знал, зачем так кропотливо восстанавливает тело Мэн Яо. Разве тому было до этого дело? Разве его волновало, что там с осколками его ребер, если он не чувствовал боли, а мертвое тело и без того исправно служило? Разве было до всего этого дело сгустку злобы и ненависти, который теперь всецело занимал место разума и воли Мэн Яо? Наверное, это нужно было самому Сичэню. «Я хочу о тебе позаботиться, — он взялся за воротник чужой рубахи. — Даже если ты этого не оценишь… Мне самому станет чуточку легче». Он снял несколько талисманов, которые мешали его работе. Мэн Яо открыл глаза. Отбросил руку Сичэня. Вскочил на ноги. Низкий зловещий рык прокатился по всей Ханьши, а в следующее мгновение лютый мертвец рванулся к выходу. Десятки нитей с талисманами оборвались, золотые листы спланировали на пол. Сичэнь вскочил следом, но при этом перевернул чашу с бальзамическим снадобьем и разбросал по полу мотки ниток и иголки. — Стой! — бестолково выркинул он. А в следущую секунду его рука впечаталась между лопаток мертвеца. Силы удара должно было хватить, чтобы повалить человека наземь. Однако Лань Сичэнь умышленно сдержался — настолько, чтобы ничего не переломать в хрупком теле. Но Мэн Яо уже не был живым существом — и по-человечески хрупким тоже больше не был. Он сбился с шага, накренился вперед, тут же ловко крутанулся вокруг самого себя и оказался прямо перед Сичэнем. Перекошенное от швов лицо не выражало ничего, кроме кипящей злости. Белесые глаза скользнули по лицу Сичэня, вряд ли узнавая. Рука с черными когтями взметнулась в воздух. Уворот. Треск раздираемой когтями ткани — узорно вышитый рукав бахромой расплескался на ветру. Все лучше, чем лишиться глаз. А Мэн Яо выколол бы их, если бы Сичэнь позволил. — А-Яо! Мертвец уронил руки и опустил голову, точно нашкодивший ученик. Сичэнь выдохнул. — Тише, — смягчил он голос, протянув вперед руку и сделав шаг навстречу. — Успокойся, пожалуйста. Я не желаю тебе зла… Его пальцы застыли в чи от плеча Мэн Яо, когда когтистая рука вновь взлетела вверх. Сичэнь не успел уклониться. Серые мертвые пальцы крепко обхватили его запястье, черные когти вонзились в кожу, хлынула кровь. Ее сладкий тяжелый запах мгновенно отравил воздух. Сичэнь ударил обманувшего — в который раз? — Мэн Яо в солнечное сплетение свободной рукой. Мертвец не пошатнулся. Он крепче сжал пальцы на чужом запястье, и в следующий миг вся комната пронеслась у Сичэня перед глазами. В спину резко ударило острым углом — чего? Балки? Стены? Воздух вперемешку с кровью вышибло из груди. Сичэнь медленно осел на пол. Он мог бы сражаться. Он мог бы призвать Шоюэ. Но толку от всего этого, если он не мог заставить себя шевельнуться? Не мог заставить себя навредить тому, кто в два прыжка оказался рядом с ним и занес для удара руку. «Но я никогда даже не думал причинить вред тебе». Эти слова раскаленным тавром, горячее и въедливее того, которым клеймили Вэни, легли на его душу. Мэн Яо лгал и убивал, подставлял и использовал. Стал мужем собственной единокровной сестры и безжалостно расправился со своим ребенком, который мог бы указать на факт кровосмешения. Вероломно использовал Сичэня, чтобы раздобыть ноты зловещих мелодий Дунъина, а затем с их помощью свести с ума своего названого брата, Чифэнь-Цзюня. Он придумал для родного отца столь изощренную и извращенную казнь, что впору было усомниться в здравии его рассудка. Он был худшим человеком из всех. И все-таки… «Я никогда даже не думал причинить вред тебе». Сичэнь почувствовал запах смол и масел, сквозь которые отчетливо пробивался гнилостный смрад. Мэн Яо рывком склонился над ним, впечатал руку в плечо, вонзил когти и вздернул вверх. Он был ниже Сичэня почти на голову, в прошлом — еще и слабее. Но в мертвом теле злоба становилась энергией, накопленная обида — силой. От острой боли в глазах Сичэня на мгновение потемнело. Он выдавил: — А-Яо… Остальные слова смешались с кровью и бестолково хлынули изо рта. «А-Яо, я должен был тогда умереть с тобой». В конце концов, он был тем, кто в упор не замечал двойной игры Мэн Яо. Кто был виноват во всем случившемся не меньше. Он был единственным из трех названных братьев, героев Аннигиляции солнца, кто выжил. В этом было нечто неправильное. В этом было… «Не трави себе душу, — раздраженно морщился Цижэнь, раз за разом приходя в Ханьши с требованием выйти из затвора и вернуться к управлению орденом. — Думаешь, он хоть в чем-то может быть честным? Он врал тебе в этом так же, как и во всем остальном. Просто понял, что уже не жилец. Вот и решил отравить тебе жизнь. А ты, дурачье, и поверил красному слову. Ну толку ему было утягивать тебя за собой в гроб? Чтобы там еще меньше места было? Нет, Сичэнь, он не спас тебя — своего убийцу. Он тебя наказал, а ты ему только подыгрываешь. А ну, приходи в себя!» Может быть, дядя и был прав. Может быть, Мэн Яо действительно… Мэн Яо спас его от преследований, когда Гусу объяло пламя, и не жалел ни своего тела, ни своей, столь уязвимой, гордости, выгораживая беглеца перед Вэнями. Они должны были друг другу так много, что давно перестали считать и просто утонули в чувстве взаимной благодарности. — Прости меня, А-Яо, — прохрипел Сичэнь, глядя в белесые глаза мертвеца и совсем не глядя на занесенную для убийственного удара руку. Сложенные щепотью когтистые пальцы пробьют грудную клетку, нащупают сердце и стиснут его мертвой хваткой, как перезрелый фрукт. Но разве это — не достойная плата за вероломно вонзившийся в грудь клинок? Удар обрушился, как сабля палача. Сичэнь прикрыл глаза. Не успели верхние и нижние веки сомкнуться, острые когти вспороли ткань ханьфу и на чи вошли в кожу, скрябнув по костям. И в следующий миг застыли. «Я никогда даже не думал причинить вред тебе».