Доппельгангер

      Леонид судорожно искал в кармане ключи от машины. Круговорот эмоций, которые обрушились на него в квартире коммерсанта, дезорганизовали его полностью — он даже не сразу вспомнил, где припарковал свою "патрульку". Лицо горело, словно от ведра перцев чили, руки тряслись, как у вечного пьяницы, ноги от напряжения почти что пружинили, как у спринтера перед стартом. Выходки доппельгангеров в квартире стали для Каневского мощной оплеухой.       "Копейка" в милицейской раскраске с пробуксовкой дернулась с места, двигатель на дороге хоть и ревел до отсечки, но не передавал и десятой части всей ярости, что охватила Леонида. Если сначала эта самая ярость была направлена на хамство "помощников", то теперь она перенеслась на самого Каневского. Он просто ненавидел себя за бессилие в сложившейся ситуации. В голове начали прокручиваться, словно старая кинопленка, все раскрытые ранее дела, успех в которых Леонид когда-то без малейшего сомнения считал исключительно своей заслугой. Занимал ли он в них хотя бы второстепенную роль? Действительно, без двойников в расследованиях и шага не удавалось ступить — казалось, что они сами были очевидцами всех злодеяний, что и объясняло феноменальную проницательность в следственных мероприятиях.       — Да какая к чёрту разница! Они раскрывали преступления или я?! В конце концов, эти идиоты — плоды моего же воображения!       Леонид настолько отвлекся на свои тяжелые размышления, что даже не заметил, как лихо пролетел перекресток на красный сигнал светофора — совершенно немыслимое для спокойного, уравновешенного сотрудника милиции нарушение ПДД. Небо уже стало переливаться сине-розовым градиентом — близился вечер. Впервые рабочий день заканчивался практически безрезультатно — расследование банального угона не продвинулось ни на сантиметр с мертвой точки, еще и эта оказия с головой!       — Нет, я так работать больше не смогу... Надо немедленно увольняться! Подумать только: следователь советской доблестной милиции страдает галлюцинациями, которые его же смеют попрекать в непрофессионализме! Позор! Позор! Позор! — Каневский вцепился дрожащими руками в руль, словно американский питбуль в своего неприятеля мощной челюстью, от такого усилия оплетка руля готова была смяться, как кистевой эспандер.       Наконец, эта долгая дорога, состоящая наполовину из глубокого самоанализа и самобичевания, закончилась, и автомобиль остановился напротив следственного отдела, звонко пискнув тормозными колодками — от этого скрипа в голове Леонида словно раздалось многократное эхо. Он вылетел из "копейки", громко хлопнув дверью. Навстречу шел генерал Томин.       — Каневский! Что же мы государственный транспорт не бережем? Я же ведь и на велосипед тебя пересадить могу!       — Товарищ генерал, как повезло, что Вы мне сегодня встретились! Вот скажите мне, как Вашему младшему сослуживцу... — Леонид очень хотел получить мудрый совет от ветерана ленинградской милиции, но не мог подобрать слов, чтобы описать свою проблему завуалированно.       — Конечно скажу, Леня, конечно! Только ты не тушуйся, скажи всё, как есть.       — Александр Николаевич, вот скажите: Вы когда-нибудь чувствовали, что уже не справляетесь с работой? Ну, будто бы весь талант куда-то в одно мгновение испарился... Даже не знаю, как еще описать это состояние... В общем, когда хочется попросту завязать с работой?       — Конечно же бывало, бывало далеко не раз и не два, всякое бывало, но чтоб от работы отказаться... Сам видишь, я до генерала дослужился уже, пока держусь! Да и сам посуди, как у самого Каневского, только подумай, мог исчезнуть талант? Это же нонсенс! Или ты на меня решил намекнуть? — генерал Томин рассмеялся от собственного предположения и похлопал следователя по плечу.       — Да в том-то и дело, что я про себя говорю... Раньше мог самые громкие дела раскрыть, маньяков ловил, рецидивистов, сколько "глухарей" помог отделу разрешить! А теперь что? Угон ГДРовского "запорожца" для меня задачей тысячелетия стал, как гипотеза Пуанкаре, ей Богу!       — Гипотеза Пуна... чего? Опять занудствуешь, Каневский! Ну мы же только сегодня тебе дело по "трабанту" поручили, ну какая задача тысячелетия?       — Понимаете, мне кажется, что все предыдущие мои успехи являются будто бы просто каким-то банальным везением, к которому я ни доли труда не прикладывал, а сегодня я подумал — ну какой же из меня профессионал? Да и везение, даже феноменальное, имеет свойство заканчиваться...       — Я тебя уже вообще перестал понимать! В общем так, слушай мой приказ: с сегодняшнего дня ты отправляешься в отпуск на 30 суток, все возражения отклоняются! Давно надо было тебе отдохнуть, а то от такой работы у каждого крыша может поехать! Приказ понял? Исполнять! Иди домой, выпей чего-нибудь покрепче, спать пораньше ложись... Ну, не объяснять же мне, как нужно отдыхать от работы?       — Так точно, товарищ генерал! Спасибо Вам!       Леонид хотел было почувствовать долгожданное облегчение от короткой беседы с Томиным, но напряжение не хотело отпускать ни на секунду. Сам себе он напоминал несмышленого пионера, который выкурил папиросу за гаражами и теперь боится показаться родителям. Жаль, что в отличие от табачного амбре, умственное помешательство нельзя зажевать мятным леденцом! Но на глубокую саморефлексию у Каневского больше не было сил. Нужно было срочно спрятаться от любого, даже сколь угодно малого общества — никто не должен видеть ветерана советской милиции в таком непотребном психическом состоянии. Сложнее всего, конечно, сохранять внешнее спокойствие и непринужденность — для этого нужно буквально задушить непрерывный поток несвязных мыслей, который, казалось, был виден и слышен далеко за пределами собственной черепной коробки.       — От эмоционального выгорания не защищены даже опытные пожарные! Уж простите за каламбур, многоуважаемый товарищ!       — В психологии, коллега, Вы такой же профи, как и в забугорном синематографе, так что лучше оставьте свои искрометные каламбуры при себе! У нашего подопечного явный синдром самозванца... Думает, что всю свою службу просто водил всех за нос - даже себя.       — Но ведь ловко пустить пыль в глаза тоже надо уметь! Товарищ, ну даже если Вы ненастоящий следователь, об этом никто, кроме Вас же, покамест не догадался. До них дойдет еще не скоро!       — Бесполезно, коллеги! В наших речах он уже не нуждается — он, видите ли, обиделся и делает вид, что нас тут будто и не существует.       — Даже не обернется!       Леонид грозно шел вдоль безлюдного двора, будто бы вбивая в асфальт чугунные гвозди. Желание обернуться и вступить в диалог постепенно сходило на нет — теперь его не отвлечет даже ядерный взрыв. Каневский прекрасно понимал, что чрезмерно разросшиеся плоды собственной фантазии недостойны настоящих, живых эмоций — гнев нужно было попридержать для чего-то более существенного. Доппельгангеры же, прочувствовав тотальное безразличие своего протеже, то ли из чувства задетой гордости, то ли из жалости, решили прекратить все свои издевки и позволить Леониду погрузиться в омут тяжелых размышлений в одиночку.       Путь до дома казался бесконечно долгим, пространство и время исказились, как в сюрреалистичных кошмарах. А вокруг лишь злорадно проплывали вереницы автомобилей, работяги, спешащие в свои уютные жилища, пьяницы, бредущие из одной пивной в другую, школьники, еще далекие от монотонной жизни пролетариата, и пенсионеры, уже далекие от нее... Огромная Вселенная, рухнувшая сегодня в голове простого следователя, никак на них не повлияла, ни на секунду не сместила их планы и даже не привлекла к себе внимание.       За время этой мучительной прогулки Леониду пришла в голову всего одна четкая мысль: лишиться рассудка не так страшно, потому что гораздо страшнее — успеть это осознать