Доппельгангер

      Небо было покрыто нежно-голубой лазурью, которая уже отделяла новый день от ночи, но все же была недоступна тем многим, кто не привык к бессонным ночам. Этот оттенок утра принадлежал лишь тем, кто встречал рассвет в полном одиночестве, пока обыватели мирно дожидались зова будильника в своей долгой дреме. Совсем скоро эта холодная синева затянется желтизной, начнется настоящее утро - для всех. На улицы, как зерно, посыплются горстки суетливых людей, которые, растеряв всю свою индивидуальность, сольются в единый поток, в амебообразную кляксу, ползущую ложноножками в центр города, забурлят машины по дорожным артериям этого бетонного монстра, покрытого многоэтажными панельными домами-волдырями, и двигатель коммунизма, не жалея все свои чугунные поршни, вновь заклокочет во имя светлого будущего.       Леонид не помнил момента возвращения домой, все было словно в пьяном бреду, но назвать свое состояние опьянением он никак не мог. Каневский попросту никогда не напивался по-настоящему, как это делали другие. Во-первых, большое количество алкоголя — мощнейший криминогенный фактор, и это было не понаслышке известно каждому советскому милиционеру. Во-вторых, сколько бы Леонид не выпил, его никогда не покидало чувство контроля над собой и над происходящим, и даже когда коллегам казалось, что он был чересчур навеселе, это было, по большей части, банальным притворством. Каневский всегда боялся потерять связь с реальностью, поэтому его сильно напрягло то, что из памяти напрочь выпал весь путь до собственной квартиры.       Заметив, как во мрак маленькой спальни инородным предметом врезался кусок светлеющего неба, Леонид попытался понять, а удалось ли ему вообще уснуть в течение этой адской ночи. Казалось, что все это время он просто пролежал с закрытыми глазами в попытках окунуться в дрему — но где же тогда головная боль и тяжесть в глазах? — Если в детстве можно было притвориться спящим и обмануть маму с папой, то теперь такие фокусы позволяют обмануться самому... Наверное, час или два я все же поспал, — вслух рассуждал Каневский, надумывая встать с кровати.       К своему удивлению, вместо привычного интерьера своей маленькой ленинградской квартирки, он увидел, что находится в давно забытом душой и сердцем деревенском домике, в стенах которого он не раз просыпался в детстве, когда родители отвозили его погостить к бабушке. Леонид редко испытывал тягу к этому месту, даже в самые тоскливые моменты взрослой жизни он с теплотой вспоминал все: родительский дом — такую же бетонную берлогу, в которой он живет сейчас, беготню с дворовыми мальчишками с палками-пистолетами и весело взрывающимся карбидом, ленинградские закоулки, где впервые попробовал сигарету и подрался за одноклассницу... Только воспоминания о деревне пылились в дальнем углу ностальгического архива, будто бы и не знал он никогда единения с природой, бескрайних просторов полей, размеренного и неторопливого хода жизни в противовес бессмысленной городской суете. От такой несправедливости собственной памяти Каневскому даже стало как-то стыдно, как-то не по себе: в голове тут же стали, как диафильмы, прокручиваться детские воспоминания о бабушке, которая, несмотря на свою хрупкость и преклонный возраст, всегда умела создавать ощущение полной защищенности и комфорта, стало вырисовываться внутреннее убранство этого деревянного домика, каким он запомнился в детстве.       Наверное, за несколько десятков лет он сильно обветшал, да и деревня могла сильно измениться... С далекими воспоминаниями, отшлифованными в голове до идеала, всегда страшно сталкиваться вновь: меняются старые знакомые, меняется вкус того самого нежно-молочного пломбира и освежающего ситро из автомата, меняются эмоции, и, в конце концов, меняемся мы сами, что делает практически невозможной стопроцентную эйфорию от встречи с объектом ностальгии. Только темнота разделяла Леонида от свидания с собственным детством. Осталось только собраться с мыслями и найти какой-нибудь источник света.       Правая рука нашарила на прикроватной тумбочке маленькую керосиновую лампу и спичечный коробок. Спустя мгновение тусклый желтый "светлячок" разбавил мрак комнаты, взору стали доступны мелкие детали интерьера. Вот, в запыленном углу припарковался игрушечный грузовичок, вот, немного поодаль, замер дружный строй зеленых солдатиков с тонкими острыми ружьями, на квадратном столике с натюрмортной живописностью стоял стеклянный кувшин, полный воды, назидающим Эверестом стоит гигантский сервант с хрусталем и стопками толстых книг, который всегда вызывал у Леонида что-то вроде страха — ни к хрусталю, ни к коллекции русской классики в толстом переплете он никогда не прикасался, то ли из отсутствия интереса, то ли из уважения к бабушкиным "святыням".       — Подумать только... Здесь все осталось таким же, и даже пыль не осела! И дом ни капли не обветшал за столько лет! Живите в доме, и не рухнет дом, я вызову любое из столетий... Любое из столетий... А стих я все-таки подзабыл, жаль, что память рушится быстрее древесины. Неужто я и впрямь оказался в детстве?       Каневский с интересом осматривал каждый квадратный сантиметр избушки. Воспоминания о летних каникулах в деревне постепенно оживали, становясь все ярче. Никакого разочарования, вопреки ожиданиям здравого смысла, не последовало. Впервые за долгое время Леонид чувствовал блаженство. Здесь, в темной комнатке со скрипучим деревянным полом, не было места волнению, панике, цепочке тяжелых рассуждений, которая неизменно заканчивалась тупиком, здесь не хотелось думать о злосчастном "трабанте", скверном ленинградском климате, горбачевской "Перестройке", тут, в конце концов, нет чертовых доппельгангеров. Поэтому имело ли хоть какое-то значение то, как он оказался в этом чудесном месте вместо своей квартиры?       Нужно было немедленно выйти на улицу и пробежаться по луговой травке, обойти деревню вдоль и поперек, пока его не выбросило из этой ностальгической гавани обратно. Половицы затряслись под ногами Леонида, как речной мостик. Резко распахнувшаяся входная дверь мгновенно обрушила на внутреннее убранство избы мощный поток утреннего света. Тут взору стало доступно невзрачное зеркало, ловко спрятавшееся возле выхода. Каневский, уже ступив одной ногой за порог дома, застыл в кратковременном раздумье, медленно развернулся и осторожной походкой направился прямиком к нему. Зеркальная поверхность напоминала больше стекло пивной бутылки, нежели настоящее зеркало, и увидеть в нем "зазеркалье" можно было только в затуманенном, чуть искаженном виде, но все же, отражение, которое он мог там увидеть, могло и до жути напугать, и удивить, и даже показать какой-то магически-мистический знак — тем и вызывает такой волнительный интерес совершенно обыденный бытовой предмет.       Перед Леонидом предстал мутный силуэт беззаботного юноши. Копна пепельных волос небрежно упала на лоб, поблескивая на солнце, гладкое нежное лицо еще не обзавелось усами, щуплые длинные руки, похожие на осенние ветви, еще не познали тяжелого физического труда, а острые коленки знали боль только от ушибов и ссадин. Вот он — двенадцатилетний Леник Каневский, жизнерадостный мальчишка с добрыми глазами. Теперь меньше всего его волновали детективные загадки и абсурдность происходящего. Даже если вчера он забрел в машину времени, придуманную западными интервентами — что с того? А может, он выпил какой-то гадости и теперь лежит на грязном асфальте, видя весь этот бред перед собой? Во всяком случае, какой бы нереальной окружавшая его реальность не была, чувства, нахлынувшие на измученное сердце Леонида — самые что ни на есть настоящие.       Каневский вышел во двор, и перед ним расстелился до невероятного яркий, сочный, будто из параллельной Вселенной, сказочный мир. Теперь то, как выглядела деревня из детства на самом деле, тоже не играло никакой роли. Вокруг были только высокие березы, зеленое-презеленое поле с изумрудным отблеском и перекошенная деревянная лавочка. Легкие заполнились наисвежайшим воздухом, пропитанным свежескошенной травой, утренней росой и таинственной прохладой, которая часто предвещала скорый ливень. Небо действительно было затянуто монотонным свинцовым покрывалом, что только добавляло величия окружающему пейзажу. Добавь сюда что-нибудь еще, и гармония тут же нарушится.       — Странно, как я ребенком не замечал такой красоты. Это же пейзаж прямиком из тарковского "Зеркала": и трава, приминаемая ветром, и небо без единого облака, и лавка... Никогда не забуду свой поход на премьеру в семьдесят пятом. Я ведь после этого фильма узнал и про музыку Баха, и про поэзию, и про то, как это, оказывается, красиво — ну разве можно привить любовь к искусству в школьных стенах?       Сидя на лавочке, Леонид еще долго вглядывался в неестественно зеленые травинки, в серый металл пасмурного неба, ветер продолжал гулять по кронам деревьев, раскачивая их все больше и больше. Стал накрапывать мелкий холодный дождик. Погода, будто бы по монотонной математической функции, менялась настолько плавно и предсказуемо, что казалось, ее в дополнение к пейзажу писал невидимый художник.       Он не заметил, как сзади подошел пожилой мужчина в черной рясе и начал невнятно говорить. Ветер к этому моменту настолько разбушевался, что его речь казалась странной тарабарщиной. Каневский привстал с лавки, чтобы внимательнее рассмотреть священника и попытаться расслышать хоть что-нибудь из того, что он говорил, но его речитатив только принял большие обороты, все сильнее походя на латынь.       Наконец, бессвязный поток неразборчивых слов прервался, и мужичок в рясе перешел на членораздельный, четко проговариваемый, исконно русский мат. И хоть его посыл по-прежнему было трудно понять, Леонид сразу прочувствовал его недовольство. После своего престранного обращения священник начал нервно креститься, крича при этом:       —Бесноватый! Бесноватый! Бесноватый!       Ветер трепал рясу так, что казалось, еще немного, и она сама набросится злой овчаркой на недоумевающего Каневского. Крики усиливались, эхо рикошетом било в ушах, терпеть эту пытку дальше не хватало никаких сил. Леонид бросился бежать обратно в дом, а разъяренный старец кинулся вдогонку. Деревянная дверь захлопнулась прямо перед ним, чуть не слетев с петель. Перепуганный Леник Каневский с трудом держал дверь обеими руками, взгляд снова упал на мутное зеркало в прихожей. Лик мальчишки постепенно растворялся в зелени зеркального стекла, вместо него все отчетливее и отчетливее прорисовывался повзрослевший Леонид из настоящего, все с тем же испуганным выражением лица. И тут зазеркальная картинка размножилась, словно калейдоскоп — за спиной Каневского повырастали трое доппельгангеров, все с одинаковой дьявольской усмешкой повторяли слова священника:       — Бесноватый! Бесноватый! Бесноватый!       Каневский проснулся в поту